Сзади уже подошел провожатый и окликнул:
— Господин Цзэн, прошу сюда.
Юноша обернулся, перед ним стоял младший офицер почетного эскорта. Срывать переполнявшую грудь ярость на ни в чем не повинном воине не пристало, и Цзэн Шэньшану оставалось лишь недовольно поджать губы, кивнуть и поплестись следом.
Четырехколесная повозка была лишена пышных украшений: глухие зеленоватые шелковые шторы свисали донизу, и лишь сбоку колыхалась узкая лента желтого шелка — знак того, что экипаж пожалован милостью правителя.
Слуга приподнял полог, подставил скамеечку и почтительно произнес:
— Господин Цзэн, прошу войти.
Оглядев повозку с ног до головы, Цзэн Шэньшан мысленно присвистнул. Не предаваясь долгим раздумьям, он единым духом взлетел по ступенькам внутрь и, едва плотный занавес опустился, плюхнулся на мягкое сиденье.
Потерев закоченевшие руки, он окинул живым взглядом внутреннее убранство экипажа. Но стоило ему потянуться, намереваясь ощупать резные стенки и скрытые ящички, как занавес у входа резко взметнулся вверх.
Он испуганно отдернул руки и вскинул голову.
В повозку уже поднимался Шэнь Учэнь; пара чуть раскосых темных глаз смотрела прямо на него.
Цзэн Шэньшан сухо кашлянул, отвернулся к окну и молча отодвинулся в самый угол, освобождая место.
Шэнь Учэнь отдал снаружи распоряжение трогаться в путь, подобрал полы парадного халата и сел напротив. Смерив юношу взглядом, сановник нагнулся, достал из-под сиденья небольшую резную грелку для рук из резной бронзы и протянул ему:
— Возьми.
Цзэн Шэньшан уставился на грелку, но брать не спешил, спрятав ладони за спину, он отвел глаза:
— Зачем мне эта безделушка?
Шэнь Учэнь не стал тратить слов, он попросту бросил теплую грелку ему прямо на колени, а затем откинулся на спинку сиденья, прикрыл веки и замер без движения.
Цзэн Шэньшан с легким смущением вытащил пальцы из рукавов и обхватил грелку ладонями. От резной бронзы исходило мягкое тепло и едва уловимый аромат благовоний; закоченевшие до костей пальцы не прошло и минуты как отогрелись.
С наслаждением переведя дыхание, он украдкой взглянул на Шэнь Учэня, погруженного в полудрему, и не удержался от тихого брюзжания:
— Иметь столь удобный экипаж и день за днем трястись верхом среди метели… Ума не приложу, о чем только думают иные важные господа.
Шэнь Учэнь медленно приоткрыл веки:
— Пожалованная государыней повозка — знак величайшей милости. Но подданному надлежит знать меру и помнить о скромности.
Цзэн Шэньшан лукаво приподнял бровь и с ехидцей выдал:
— Раз так, отчего же господин Шэнь прямо сейчас бросил своего коня и упрямо уселся в этот экипаж, не желая выходить?
Юноша ожидал, что сановник немедленно выйдет из себя от подобной дерзости. Однако Шэнь Учэнь лишь бросил на него равнодушный взгляд и вновь сомкнул веки, не удостоив ответом.
Опущенные веки скрыли налитые кровью белки глаз.
Под глазами залегли темные круги, лицо осунулось и отливало желтизной — на нем читалась крайняя усталость.
Прижимая грелку к груди, Цзэн Шэньшан на мгновение осекся. Лишь теперь он вспомнил разговоры чиновников в обозе: когда накануне ночью спешно восстанавливали настил наплавного моста у западного берега, Шэнь Учэнь лично руководил работами прямо на ледяном ветру над бездной реки и не сомкнул глаз до самого рассвета.
В такую лютую стужу, на берегу замерзшей реки в глухую полночь…
Цзэн Шэньшан еще раз взглянул на спящего сановника, и былая неприязнь в его душе заметно поубавилась.
Столь высоко вознесенный человек, осыпанный всеми милостями престола, на поверку оказался преданным и неутомимым слугой государства.
Повозка мерно покачивалась на ухабах; убаюканный теплом грелки и ароматом курений, юноша почувствовал, как слипаются глаза.
Прислонившись плечом к обшивке стенки и крепче обхватив теплую грелку, он еще раз взглянул на глубоко уснувшего Шэнь Учэня и тоже заснул.
Дорога была неровной, валил густой снег; к стенам города Линькан кортеж подошел, когда солнце уже клонилось к закату.
Проснувшись, Шэнь Учэнь первым делом наткнулся взглядом на безмятежно посапывающего Цзэн Шэньшана.
Тот сидел вкривь и вкось, уронив голову набок, приоткрыв губы, с уголка которых натекла тонкая струйка слюны; бронзовая грелка давно скатилась на коврик, а казенное чиновничье платье измялось до самого плачевного вида.
Уголок рта Шэнь Учэня дрогнул; сдерживая смех, он наклонился ближе и позвал:
— Цзэн Шэньшан.
Цзэн Шэньшан невнятно промычал что-то сквозь сон, перекатился на другой бок и продолжил спать.
Шэнь Учэнь шевельнул бровью, уперся ладонями в колени и принялся внимательно разглядывать спящего спутника.
Его ресницы были не слишком длинными, но густыми и загнутыми кверху, отбрасывая на щеки легкие полукруглые тени.
Чуть вздернутый нос отличался тонкой и прямой спинкой, гармонично сходясь с изящными бровями.
Лицо сухощавое, подбородок узкий, губы полные и яркие, а пряди волос — черные, шелковистые.
Прежде среди метели сановник счел его лишь смазливым юнцом и не обратил особого внимания.
Но теперь, вглядевшись вблизи, он с удивлением поймал себя на мысли, что этот юноша на редкость хорош собой.
В груди Шэнь Учэня шевельнулось неясное чувство. Но едва он собрался отстраниться назад, как спящий юноша внезапно качнулся вперед, уткнулся ему прямо в грудь, сонно потерся щекой о его плечо и продолжил спать как ни в чем не бывало.
Слюна с его губ немедленно оставила мокрое пятно на пурпурном шелке министерского одеяния.
Шэнь Учэнь оцепенел. Несколько мгновений он сидел, не зная, как поступить.
А Цзэн Шэньшан, не просыпаясь, повел себя еще бесцеремоннее: навалившись на сановника всем весом, он прижал его к стенке повозки, используя благородного министра вместо мягкой подушки.
Лишь тогда Шэнь Учэнь опомнился, не раздумывая ни мгновения, он вцепился пальцами в худые плечи юноши и с силой оттолкнул его от себя.
Цзэн Шэньшан ойкнул от боли, сонно захлопал веками и с трудом разлепил затуманенные глаза. Увидев перекошенное от гнева лицо Шэнь Учэня, он машинально нахмурился:
— Господин Шэнь, вы чего?..
Шэнь Учэнь резко отдернул руки и глухо прорычал:
— Что за бесстыдство!
Громкий голос зазвенел в ушах, и Цзэн Шэньшан мгновенно проснулся. Оценив расстояние между ними и мокрый след на плече министра, он вдруг понял, что произошло. Кровь бросилась ему в голову, лицо залило густым багрянцем, и он выпалил:
— Господин Шэнь, я — мужчина!
Шэнь Учэнь окинул его испепеляющим взглядом:
— Я тоже мужчина!
Цзэн Шэньшан шумно втянул воздух; в его потемневших глазах вспыхнул гнев, и он с силой ударил кулаком по скамье:
— Тогда какого черта господин Шэнь обнимает мужчину?! Неужто питаете тайную страсть к обрезанным рукавам1?!
Шэнь Учэнь едва не задохнулся от ярости. В груди клокотало бешеное пламя, за всю жизнь никто не смел обращаться с ним с подобным бесстыдством. Ему безумно хотелось вышвырнуть наглеца из повозки прямо в сугроб; подавив порыв нечеловеческим усилием воли, он отвернулся и заставил себя не смотреть на него.
Двенадцать лет на высокой государственной службе: при дворе всякий знал его как человека непоколебимого, строгого и рассудительного, не теряющего выдержки ни перед какими невзгодами. С чего вдруг какому-то молокососу удалось вывести его из себя до такой степени?
Повозка тяжело подпрыгнула на мостовой и замерла; снаружи раздался голос слуги:
— Господин министр, въехали в Линькан.
Шэнь Учэнь сухо отозвался и затем полоснул Цзэн Шэньшана ледяным взглядом:
— Знай я три года назад о твоем вздорном нраве — лично вычеркнул бы твое имя из списков ученых мужей!
Цзэн Шэньшан упрямо прикусил губу:
— Господину Шэню незачем сокрушаться о прошлом: вот предстанем перед государыней, и вы сможете подать на меня сколько угодно доносов!
Не скрывая глухого гнева, Шэнь Учэнь поднялся к выходу и процедил сквозь зубы:
— Пошел вон из повозки.
Кортеж остановился в городском посольском подворье. Выслушав доклад встречающих чиновников, Шэнь Учэнь повел Цзэн Шэньшана через внутренние покои резиденции; дождавшись, пока дворцовый слуга испросит высочайшего соизволения, он ввел юношу в зал для аудиенции правительницы.
- Страсть к обрезанным рукавам / Дуаньсю (断袖 / duànxiù) — классическая древнекитайская идиома, означающая мужскую гомосексуальную привязанность. Восходит к историческому преданию о ханьском императоре Ай-ди: государь спал на одном ложе со своим фаворитом Дун Сянем, и когда пришло время вставать на утренний прием, Ай-ди аккуратно отрезал рукав своего шелкового халата, на котором спал возлюбленный, чтобы не потревожить его сон. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
