— Неужели? Ты так думаешь? — спросил Гао Шижань.
— Угу, — Цзин Тяньмин пнул лежащий на дороге камешек. — Я давно знаю тётю Дуаньму. Хоть характер у неё и странный, человек она не злой.
— Вот как? — Гао Шижань снова вздохнул. — А я могу понять, что на душе у главы школы Дуаньму. Моя родная дочь… её забрал враг, когда ей было три года, и с тех пор о ней ни слуху ни духу. Пусть я и считаю, что она давно мертва, Шаохуа твердит, что дочь жива. Я часто думаю. Если бы она действительно была жива и вернулась к нам, став порочным человеком, не способным отличить добро от зла, то стоило бы мне признавать её?.. Может быть… может быть, старец Дуаньму Цзиндэ поступил правильно? — выслушав эти слова, сказанные Гао Шижанем от чистого сердца, Цзин Тяньмин внезапно понял, почему с самой первой встречи с «Двойкой героев из Инчуань» он ни разу не видел и тени улыбки на лице Ма Шаохуа. На молчание Гао Шижаня Цзин Тяньмин мог ответить лишь молчанием. Пока они шли, Гао Шижань вдруг, подражая Цзин Тяньмину, пнул камешек на дороге и с улыбкой произнёс: — Всё это дела прошлые. Беспокойство заурядного человека самого по себе1… беспокойство заурядного человека самого по себе.
Но порой случается именно так, чем сильнее хочешь что-то забыть, тем навязчивее оно преследует, а то, что забывать не хочется, исчезает быстрее всего. Никто не заметил Вэй Чжуана, который, укрывшись в тени одного из домов у городских ворот Гуйлина, взглядом провожал уходящую Дуаньму Жун.
— Шицзе, — Мао Цю и Дуаньму Жун ехали рядом на пятнистых ослах, неспешно выбираясь из города. — Вы так и не сказали, куда мы направляемся?
— Я твердо решила найти того, кому смогу передать свои знания, — ответила Дуаньму Жун.
— О, — Мао Цю помолчал немного и с недоумением спросил: — Но почему не передать их Цзин-сюнди? Разве шицзе он не нравится?
— Это не имеет отношения к симпатии, — покачала головой Дуаньму Жун. — В любом случае, в Гуйлине я искать не буду.
— Почему? — снова спросил Мао Цю. — Я видел, что в последнее время в Гуйлин прибыло много выдающихся людей.
— Все они пришли воевать, и из десяти девять с половиной погибнут, — тот, кто не знал Дуаньму Жун, неизбежно счёл бы её слова хладнокровными. — Оставшаяся половина не умрет в этот раз, так отправится на смерть в следующий. Если я научу такого человека, как же моё искусство врачевания передастся потомкам? — Дуаньму Жун похлопала по подпрыгивающему на спине осла узлу с вещами. — Мою «Су-вэнь» будут читать и через тысячу, нет, даже через две тысячи лет!
Вэй Чжуан увидел, как силуэт уходящей Дуаньму Жун скрылся за городской стеной. Он инстинктивно сменил позицию и краем глаза заметил, что, помимо него, на стене был ещё один человек, крайне сосредоточенно взиравший вслед Дуаньму Жун. Этот человек, положив руку на меч, был не кто иной, как его собственный шисюн Гай Не. Вэй Чжуан тихо вздохнул и вновь перевёл взгляд на женщину в зелёных одеждах, которая уходила всё дальше и дальше от города, пока совсем не скрылась из виду. В этот час прощания Вэй Чжуан знал, что Гай Не не видит его, но чего Вэй Чжуан не знал, так это того, что после его ухода Гай Не ещё очень, очень долго стоял в одиночестве на городской стене.
По мере того как Цзин Тяньмин и Гао Шижань приближались, фигуры на далёкой меже становились всё отчётливее. Лу Чжэньлан, великий мастер Мо, вместе с дицзы Фан Гэнлэем и Цинь Чжао, обливаясь потом, собственноручно убирали рис вместе с крестьянами из деревни Хуанцзятунь. Чёрная рабочая одежда на них и так была ветхой, а когда на неё налипла земля, рисовая солома и шелуха, Цзин Тяньмин даже издалека не мог разобрать, кто из этих нескольких десятков людей настоящий сельский житель, а кто — Лу Чжэньлан, великий мастер Мо.
— Оказывается, это брат Гао. И сяосюнди пришёл, — Лу Чжэньлан первым заметил гостей. Он отложил серп, выпрямился и бодро проговорил:
— Лу-сяньшэн, вы в добром здравии? — Гао Шижань улыбнулся в ответ и с восхищением поднял большой палец. — С каких это пор Лу-сяньшэн переквалифицировался в земледельцы? Мастерство владения серпом у вас весьма недурное.
— Брат Гао, эти слова попали мне прямо в сердце, — Лу Чжэньлан расхохотался, вытаскивая босые ноги из грязи, на которых не было обуви. — Я бы и сам хотел быть простым крестьянином. Когда в Поднебесной воцарится мир и не будет войн, я непременно посвящу все силы обработке земли.
Лу Чжэньлан сказал это так естественно, что Цзин Тяньмин невольно окинул взглядом раскинувшиеся вокруг просторные поля.
— Всем отдыхать! — крикнул Лу Чжэньлан работающим в поле людям.
— Э-гей! — дружно отозвались те, выходя с пашни, и направились к навесу из дынных плетей у края поля, чтобы немного перевести дух.
Среди дицзы Лу Чжэньлана Цинь Чжао был самым младшим. Каждому, кто приходил отдохнуть, Цинь Чжао подавал ковш из высушенной тыквы с питьём, чтобы утолить жажду. Когда все напились, Цинь Чжао протянул ковш и Лу Чжэньлану. Цзин Тяньмин присмотрелся, в ковше была лишь обыкновенная чистая вода, но Лу Чжэньлан пил её с явным удовольствием. Глядя на лицо Лу Чжэньлана, Цзин Тяньмин почему-то вдруг вспомнил ту чашу ароматного чая, которую недавно в казенном доме дицзы школы Жу поднесли Гай Не.
— Брат Гао, у тебя ко мне дело? — спросил Лу Чжэньлан, проглотив последний глоток воды. Видя, как Гао Шижань безмолвно кивнул, Лу Чжэньлан кратко распорядился, обращаясь к Фан Гэнлэю и Цинь Чжао: — Всё как обычно. Зерно и солому разделить. Зерно не есть и не скупать2, солому полностью просушить. Как закончите, пораньше засейте всё бобами.
Договорив, он пригласил Гао Шижаня и Цзин Тяньмина следовать за ним в деревню Хуанцзятунь.
- Беспокойство заурядного человека самого по себе (庸人自扰, yōng rén zì rǎo) — образное выражение, означающее создание проблем и тревог на пустом месте без всякой на то причины. ↩︎
- Не есть и не скупать зерно (不食不籴, bù shí bù dí) — указание хранить собранный урожай в качестве неприкосновенного запаса, не используя его для еды и не участвуя в торговых операциях. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
