[Верующим в Морского Бога — скидка тридцать процентов на вино и женщин]
Цзы, пропагандистская работа культа Морского Бога и впрямь впечатляет.
Ли Чаншоу посмотрел на силуэты людей, отдыхающих в этом цветочном тереме среди бела дня, и произнес:
— Если говорить о вынужденных улыбках, то чем мы отличаемся от них?
Второй прием: «Сопереживание».
Вэньцзин-даожэнь тихо вздохнула:
— Собрат даою и я, разумеется, разные.
— Нет, на самом деле мы одинаковы, — спокойно ответил Ли Чаншоу. — Великая Пустошь подобна шахматной доске, Шэнжэни расставляют камни, а мы с тобой — всего лишь пешки.
Вэньцзин-даожэнь промолвила:
— А ты, даою, смотришь на вещи проницательно.
— Всего лишь вопрос выживания.
Ли Чаншоу невозмутимо парировал, и во взгляде Вэньцзин-даожэнь что-то шевельнулось.
Она снова спросила:
— Даою, ты ведь не просто так пришел поговорить со мной об этом?
— Конечно, нет, — улыбнулся Ли Чаншоу. — Не стану скрывать, мы с тобой, даою, уже несколько раз обменивались ударами, так что я успел немного изучить тебя.
— О? — Вэньцзин-даожэнь слегка нахмурилась. — Я строила козни против культа Морского Бога Южного моря лишь единожды.
Третий прием: «Сокрушение сердечной защиты».
Ли Чаншоу произнес:
— Помнишь ли ты, даою, школу Дусяньмэнь? Одна из твоих марионеток была уничтожена моим воплощением, которое я туда направил.
— Это был ты?
— Это был я. А еще раньше, ты, даою, должно быть, видела того маленького фаши, вышедшего из Сюаньду.
— И это тоже был ты?
Ли Чаншоу с улыбкой промолчал, взмахнул фучэнем и продолжил идти вперед.
Вэньцзин-даожэнь невольно последовала за ним, разглядывая старое лицо бумажного даоса Ли Чаншоу:
— Тогда почему ты не позволил Чжао Гунмину и остальным убить меня?
— Если бы я хотел убить тебя, даою, зачем мне было просить Чжао Гунмина и Цюнсяо-сяньцзы прикладывать руку? — безразлично сказал Ли Чаншоу. — В клане Драконов тоже есть несколько старых драконов, ты и сама должна это знать, даою.
Вэньцзин-даожэнь посмотрела на Ли Чаншоу и вдруг с оттенком бессилия произнесла:
— Оказывается, с самого начала и до конца я была частью твоего замысла.
— Ты слишком высокого мнения обо мне, даою, — улыбнулся Ли Чаншоу. — Не я двигаю фигуры на доске, я и сам лишь пешка.
Вэньцзин-даожэнь слегка кивнула и подняла голову, глядя в бездну девяти небес.
— Жэньцзяо всегда следовало принципу чистоты и недеяния, но в искусстве интриг с вами никто не сравнится. Говори же, что тебе от меня нужно.
Ли Чаншоу, загадочно улыбаясь, как раз проходил мимо ресторана и сделал приглашающий жест.
Вэньцзин-даожэнь не понимала, к чему всё идет, но ритм беседы уже полностью контролировал Ли Чаншоу. Она просто последовала за ним, и, не потревожив ни одного смертного, они поднялись в уединенную комнату на верхнем этаже.
Четвертый прием: «Немного выпить».
Ли Чаншоу достал концентрат «Опьянения Небожителей» и с улыбкой сказал:
— Почему бы нам сегодня не последовать обычаю смертных и не утопить печали в вине?
В любом случае, это его воплощение было бумажным даосом, так что бояться было нечего.
Вэньцзин-даожэнь усмехнулась и не стала отказываться.
Вскоре две чаши из светящегося нефрита были наполнены и быстро опустошены. После нескольких кругов взгляд Вэньцзин-даожэнь немного затуманился.
Должно быть, не вино пьянило человека, а человек сам пьянел1.
Ли Чаншоу долго готовился, долго размышлял и, наконец, подобрал слова, способные задеть эту жестокую женщину за живое.
— Даою, ты когда-нибудь спрашивала себя, ради чего ты так мечешься и хлопочешь?
Услышав это, Вэньцзин-даожэнь пристально посмотрела на чашу в своих руках:
— Ты должен знать, почему я подчиняюсь их приказам.
Ли Чаншоу: «…»
Вот этого он как раз и не знал.
Впрочем, это не помешало ему продолжать следовать плану.
— Даою, те люди, что всё время используют тебя, смотрели ли они на тебя хоть раз как на равную?
В душе Вэньцзин-даожэнь всплыло множество картин. Она отвернулась к окну и холодно ответила:
— Зачем мне нужно, чтобы они смотрели на меня? Я — королева целого рода, повелевающая морем Крови. Если бы те двое не угрожали жизнями моих соплеменников…
— Даою, — Ли Чаншоу прервал ее и серьезно произнес, — можно обмануть других, но нельзя обманывать себя. Неужели ты и вправду так думаешь?
Вэньцзин-даожэнь слегка нахмурилась, глядя на Ли Чаншоу. Она снова осушила чашу концентрата «Опьянения Небожителей», внезапно сжала кулаки, затем медленно разжала их и вздохнула:
— Верно. Тогда я могла бы вернуться в море Крови и уйти навсегда, но когда были созданы Сансара и Дифу, мне не осталось там места. Я решила воспользоваться случаем, когда моих соплеменников взяли в заложники, чтобы окончательно переметнуться на сторону Сифана. Этих слов я никогда и никому не говорила. Даою, теперь ты доволен?
— Раз так, давай поговорим начистоту, — сказал Ли Чаншоу. — Ты ведь понимаешь, даою: сейчас Сифан нуждается в тебе, ты в безопасности и даже получаешь выгоду. Но если Сифан достигнет небывалого расцвета, какой станет твоя участь?
Вэньцзин-даожэнь тихо проговорила:
— Разумеется, моя душа развеется, а дух исчезнет. Когда со мной расправятся, об этом, пожалуй, никто и не узнает… Но я могу скрыться в море Хаоса.
Взгляд Ли Чаншоу был полон искренности, и он негромко спросил:
— А сможешь ли скрыться? Когда хитрые зайцы издыхают, охотничьих псов варят в котле; когда птиц в небе не остается, хороший лук прячут в чехол2. Когда Сифан воссияет, разве потерпит он твое существование в тени?
Вэньцзин-даожэнь замолчала, лишь холодно усмехнулась, сама налила себе вина и выпила еще чашу.
— Говори, что ты хочешь от меня и какую выгоду можешь предложить. Если у тебя есть способ защитить меня от рук Шэнжэней, я, так и быть, перейду на твою сторону.
— Я не хочу, чтобы ты что-то делала для меня, и у меня нет нужды использовать тебя, — Ли Чаншоу улыбнулся и незаметно перешел к следующему шагу.
Пятый прием: «Рисование лепешки».
— Но сегодня я могу указать тебе путь к спасению.
Ли Чаншоу обмакнул палец в вино и написал на столе два иероглифа:
[Тяньтин].
Ли Чаншоу спросил:
— Даою, много ли ты знаешь об этом месте?
— Ха, — Вэньцзин-даожэнь невольно рассмеялась, и в ее смехе было полно иронии. — Ты думаешь, оно сможет меня защитить?
Ли Чаншоу усмехнулся и приписал рядом с Тяньтином иероглиф [Жэнь].
Вэньцзин-даожэнь перестала улыбаться и ледяным тоном спросила:
— Зачем я им нужна?
— У всего есть Инь и Ян, у Неба и Земли есть день и есть ночь, — Ли Чаншоу стер надпись и улыбнулся. — Этому месту для возвышения нужно не только величие при свете дня, но и острое лезвие во тьме. Знаешь ли ты, почему среди множества ныне пустующих божественных должностей в Тяньтине есть как истинные боги, приносящие благо смертным, так и боги, насылающие моровую язву? В этом и кроется суть.
Ли Чаншоу вынул из рукава отрез ткани, протянул его Вэньцзин-даожэнь и беспристрастно произнес:
— Сегодня тебе нужно лишь принести эту клятву Великим Дао и откликнуться на мой призыв, когда придет время, — тогда я помогу тебе выбраться из пучины страданий. В будущем ты станешь лишь подданной императора, исполняющей тайные дела Небес. Кроме Его Величества, тебе не придется ни перед кем отчитываться.
Вэньцзин-даожэнь со сложным выражением лица приняла ткань и медленно развернула ее. Она подняла глаза на Ли Чаншоу…
Неужели эта клятва написана его рукой?
Вэньцзин-даожэнь медленно кивнула:
— Я могу поклясться, но ты должен пообещать мне одну вещь.
Ли Чаншоу ответил:
— Говори без стеснения.
— В будущем я хочу встретиться с Сюаньду-дафаши.
Ли Чаншоу слегка нахмурился, не решаясь сразу дать обещание, но внезапно в его сознании вспыхнуло озарение, сложившееся в одно слово: [Можно].
Ох, Старший Шэнжэнь всё это время наблюдал? Кажется, я не сказал ничего лишнего, каждое слово было взвешено не меньше десятка раз…
— Хорошо, — Ли Чаншоу тут же кивнул. — Приноси клятву.
Вэньцзин-даожэнь тихо выдохнула. Она и представить не могла, что за один день ей придется дважды давать столь обременительные клятвы Великим Дао. Причем эта версия была куда более продуманной и совершенной, чем предыдущая, учитывая даже вмешательство Небесного Дао и прочие нюансы.
Что и говорить, проиграла она не напрасно.
- цзю-бу-цзуй-жэнь-жэнь-цзы-цзуй (酒不醉人人自醉, jiǔ bù zuì rén rén zì zuì) — не вино пьянит человека, а человек сам пьянеет; метафора того, что человек сам охотно поддается очарованию или иллюзии. ↩︎
- цзяо-ту-сы-цзоу-гоу-пэн (狡兔死，走狗烹，飞鸟尽，良弓藏, jiǎo tù sǐ zǒu gǒu pēng) — когда пойманы хитрые зайцы, охотничьих собак варят в котле; когда птицы кончаются, хороший лук прячут; об устранении верных слуг, когда в них исчезает нужда. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
