Хэ Вэйюй, раскрасневшись, кивнула.
В сердце Ци Чжункая разгорелось пламя, и, поддавшись хмелю, он протянул руку, привлекая нежную красавицу-жену в свои объятия.
Ци Чжункай сочетал в себе грубость и тонкость1, он умел проявлять заботу, поэтому, когда три дня спустя Хэ Вэйюй приехала с ним в родительский дом для обряда Гуйнин, Вэй Жао и Хэ-ши заметили, насколько она довольна своим супругом.
Лу Чжо был совершенно спокоен за характер Ци Чжункая; с тех самых пор, как состоялась помолвка Ци Чжункая и Хэ Вэйюй, он ни разу не усомнился в том, что жизнь его двоюродной сестры в браке сложится благополучно.
— Пока нас не будет в столице, прошу тебя, брат Ци, почаще привозить мою двоюродную сестру навещать мою мать, — торжественно произнес Лу Чжо, поднимая чашу за Ци Чжункая во время полуденного пира.
Ци Чжункай звонко рассмеялся:
— Мы одна семья, так и должно быть. Пусть я и не стану называть тебя бяогэ, но теперь твоя мать для меня как родная гуму. Обещаю, я буду еще почтительнее к ней, чем ты.
Лу Чжо улыбнулся и, подняв чашу, осушил её одним глотком.
В последующие два дня Вэй Жао и Лу Чжо нанесли прощальные визиты: к гуйфэй-няннян во дворец, к аньцзюнь в поместье Сяньчжуань и даже к старшему дяде Вэй Жао — Чэнъань-бо. Управление имуществом супруги оставили на надежных доверенных лиц, и двадцать шестого числа первого месяца Лу Чжо, получив приказ из Военного министерства о назначении командующим гарнизона в Ганьчжоу, отправился в путь вместе с Вэй Жао.
Дорога предстояла долгая, на месяц с лишним, поэтому Вэй Жао взяла с собой лишь двух привычных старших служанок — Люя и Битао, а также шестнадцать стражников из поместья цзюньчжу. Лу Чжо сопровождали А-Гуй, Чжао Сун, Чжао Бай и отряд личной гвардии Шэньу. Оба они уже переживали покушения, поэтому к новому далекому путешествию подготовились основательно.
Ганьчжоу лежал далеко на западе от столицы. Стояла пора лютых холодов, когда вода застывает на лету. Вэй Жао лишь изредка покидала повозку, чтобы немного проехаться верхом, а всё остальное время проводила внутри, то сидя, то лежа от нечего делать. Даже когда она отодвигала занавеску, желая полюбоваться пейзажем, снаружи расстилалась лишь голая пустошь: трава ещё не зазеленела, цветы не распустились, зато непрестанно свирепствовал ледяной ветер. От него лицо Вэй Жао каменело, и она больше не решалась высовываться наружу.
Лу Чжо ухаживал за своей нежной супругой почти с подобострастием, опасаясь, что она расстроится и на полпути решит повернуть обратно в столицу.
Вэй Жао не была такой уж изнеженной, к тому же ехать в Ганьчжоу её не уговаривали — она сама хотела посмотреть мир.
— Ты ведь восемь лет набирался опыта на границе, это было в Ганьчжоу? — спросила Вэй Жао, прислонившись к узкой кушетке и положив ноги на колени Лу Чжо.
Лу Чжо накрыл её ноги тонким одеялом, затем просунул руку под него и, сжав её изящную стопу, ответил:
— Нет, раньше я был в Пинчэне. Пинчэн ближе к столице, а Ганьчжоу находится гораздо западнее, на стыке границ нашего государства, земель Уда и Западных Цянов.
Именно потому, что Ганьчжоу располагался на границе трёх стран, он имел колоссальное значение для Срединных равнин.
В этот раз Лу Чжо сам просил о переводе в Ганьчжоу, искренне желая пройти суровую школу жизни. То, что император Юаньцзя осмелился доверить ему Ганьчжоу, также свидетельствовало о его глубоком доверии и уважении к Лу Чжо.
Осознав важность Ганьчжоу, Вэй Жао прониклась к нему живым интересом.
Лу Чжо достал карту окрестностей Ганьчжоу, которую взял с собой, разложил её и начал объяснять всё Вэй Жао своим чистым и звучным голосом. Он был красив собой и прекрасно владел искусством рассказа, понимая, что именно может увлечь Вэй Жао, поэтому она слушала его с упоением.
— В последние годы на границе не было войн, и три государства возобновили торговлю. В Ганьчжоу ты увидишь цянов, удасцев и купцов из еще более далекого Западного края. Их родные языки сильно отличаются от нашего, и для тебя их речь будет звучать как небесные письмена, — с улыбкой произнес Лу Чжо.
Вэй Жао лукаво блеснула глазами и с вызовом спросила:
— Для меня это небесные письмена, а ты, выходит, понимаешь?
Лу Чжо рассмеялся:
— Я учил и цянский, и удаский. Не посмею заявить, что владею ими в совершенстве, но для повседневного общения знаний должно хватить.
Вэй Жао тут же воодушевилась и попросила Лу Чжо произнести одну и ту же фразу на обоих языках. Слова потекли из его уст без малейшего промедления. Хотя Вэй Жао ничего не поняла, по спокойному и уверенному виду Лу Чжо она догадалась, что он её не обманывает.
Тогда Вэй Жао принялась учиться у Лу Чжо. Оба языка были весьма сложными, и она решила начать с удаского, так как земли Уда были гораздо обширнее царства Цян, а значит, и купцов-удасцев в Ганьчжоу наверняка будет больше.
Чем скучнее становилась дорога, тем усерднее Вэй Жао занималась удаским языком. К концу месячного путешествия, по словам Лу Чжо, она уже могла изъясняться с двух-трехлетними детьми из племени Уда… при условии, что это были дети, которые очень медленно осваивают речь.
Услышав его насмешку, Вэй Жао больно пнула его.
Лу Чжо перехватил её ногу, его ладонь так и жгла кожу, а взгляд был таким, словно он собирался съесть её.
К слову сказать, почтовые станции на пути попадались по большей части убогие, и, чтобы посторонние не подслушивали у стен, Лу Чжо приходилось сдерживаться уже очень долго.
- Сочетал в себе грубость и тонкость (粗中有细, cū zhōng yǒu xì) — китайское образное выражение, описывающее человека, который при внешней суровости или простоте нрава способен проявлять внимательность и чуткость к деталям. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
