Драконьим ложем во внутренних покоях дворца Цяньцин прежде служила кровать из мелколистного сандала, с трёх сторон окружённая резными ширмами из того же дерева со сквозным узором. Древнее и величественное, это ложе само по себе походило на маленькую комнату.
Однако после восхождения на престол Император Юаньчжао приказал разобрать эту кровать, передававшуюся из поколения в поколение, и велел дворцовым плотникам изготовить новую кровать бабу.
Та кровать была украшена резьбой с изображением благоприятных облаков и священных зверей и занавешена бирюзовыми пологами с узорами цветущего граната. Несмотря на всю свою роскошь, ей недоставало благородной патины времени, и она совершенно не сочеталась с остальным убранством дворца Цяньцин.
Но раз на этой кровати пожелал почивать сам совершенномудрый государь, кто осмелился бы возразить?
Что же до десятка «подушек-месяцев», лежавших на кровати бабу, и сосуда из чёрного нефрита, покоившегося на нефритовой подушке, на них люди и вовсе не смели бросить даже мимолётный взгляд.
Император Юаньчжао обычно никому не позволял прикасаться к вещам внутри этой кровати, а отходя ко сну, не оставлял слуг для ночного дежурства во внутренних покоях.
Евнухи, дежурившие под навесом галереи, время от времени слышали доносившиеся изнутри одну-две фразы. Голос тот звучал мягко и спокойно, лаская слух нежностью и страстью.
Этой ночью изнутри снова донеслись смутные звуки разговора, но на сей раз голос отличался от привычного спокойствия. В нём слышались нотки запустения и глубокой печали.
Сегодня на галерее дежурили главный управляющий дворца Цяньцин Ван Дэхай и двое недавно присланных евнухов.
В покоях явно находился один лишь император, откуда же тогда доносились голоса?
Сердца двоих слуг трепетали от страха. Они украдкой поглядывали на Ван Дэхая, надеясь на какое-нибудь наставление.
Однако Ван Дэхай оставался неколебим перед восемью ветрами и даже бровью не повёл. Словно почувствовав на себе их взгляды, он взмахнул метёлкой и продолжил стоять перед залом в глубоком поклоне, подобно старому монаху в глубокой медитации.
Видя, что старший евнух Ван неподвижен, как гора, слуги тоже постепенно успокоились.
Ранним утром следующего дня Ван Дэхай вошёл в зал, чтобы помочь Гу Чанцзиню умыться и одеться. Заметив, что тот держит в руках сосуд из чёрного нефрита, взятый с кровати бабу, он невольно замер с отрешённым лицом.
— В скором времени придёт Шэнь-нянцзы, впусти её прямо в зал и позволь забрать сосуд из чёрного нефрита, — Гу Чанцзинь слегка погладил гладкие внешние стенки нефритового сосуда и добавил: — Передай Шэнь-нянцзы, что через пять лет Чжэнь пришлёт за ней людей.
К этому нефритовому сосуду даже Ван Дэхаю не было позволено прикасаться, да он и сам не смел.
Он понимал, что Император желает, чтобы Шэнь Ичжэнь лично забрала его.
Ван Дэхай опустил глаза, скрывая тень странного выражения на лице, и отозвался:
— Слушаюсь.
Прах Жун Шу покоился в сосуде из чёрного нефрита величиной всего с ладонь, изнутри покрытом слоем позолоты. В руках он ощущался тяжёлым.
Шэнь Ичжэнь покинула императорский дворец, унося с собой прах Жун Шу.
Лу Шии ждал у врат Умэнь. Половину жизни он прослужил приставом, видел бесчисленное множество мертвецов и пролил немало крови, отчего его сердце давно стало суровым и жёстким.
Но Чжао-Чжао… она была особенной.
Лу Шии до сих пор помнил сцену пятнадцатилетней давности, когда он в логове работорговцев отыскал ту маленькую девочку, прекрасную, словно вырезанную из пудры и выточенную из нефрита1. Другие дети плакали навзрыд, и лишь она, раскрыв свои ясные глаза, спокойно разглядывала всё вокруг.
Из тех девяти лет, что она провела в Янчжоу, семь лет её сопровождали Лу Шии и Го Цзюнян. Свою первую в жизни чарку вина девочка выпила украдкой именно в переулке Цыин.
Вино, спрятанное в его комнате, было крепким, и малышка опьянела всего с одной чарки.
Лу Шии был вне себя от досады и гнева.
Она же, обнимая винный кувшин, пробормотала заплетающимся языком:
— Дядя Шии, не ругай Чжао-Чжао, хорошо? Когда Чжао-Чжао вернётся в Шанцзин, ей снова придётся стать благородной девицей из знатного рода, боюсь, тогда и глоток вина сделать будет непросто.
От её слов даже у такого бесшабашного и вольного храбреца, как Лу Шии, защемило сердце от тоски.
Пришлось позволить ей выпить ещё одну чарку.
В голове у неё совсем затуманилось, и она, склонив голову набок, спросила его:
— Дядя Шии, а ты можешь стать отцом Чжао-Чжао?
Всё прошлое стояло перед глазами так отчётливо, будто это было вчера.
Вспомнив надежду и мольбу в её глазах, когда девочка спрашивала его об этом, Лу Шии почувствовал комок в горле, и его глаза снова невольно увлажнились.
Заметив силуэт Шэнь Ичжэнь, Лу Шии отвернулся, поспешно вытер глаза рукавом, шмыгнул носом и быстрыми шагами направился к ней.
— Ну как? Император, он…
Шэнь Ичжэнь покачала головой:
— Он сказал, что через пять лет пришлёт людей, чтобы забрать Чжао-Чжао.
Видя её нахмуренные брови, Лу Шии попытался утешить её:
— Пять лет — срок не слишком длинный, но и не короткий. Кто знает, может, к тому времени он уже отпустит Чжао-Чжао.
Говоря так, Лу Шии в глубине души понимал, что это лишь пустые слова.
Сам он за столько лет так и не смог забыть Шэнь Ичжэнь.
Через пять лет Император… вряд ли на самом деле сможет её отпустить.
Шэнь Ичжэнь тяжело вздохнула, оглянулась на величественные дворцовые чертоги, купающиеся в лучах утреннего солнца, и произнесла:
— Пойдём.
По пути она снова взглянула на Лу Шии:
— Ты действительно не вернёшься в Янчжоу? Теперь, когда я расторгла брак с Жун Сюнем, я свободна, но у тебя всё ещё есть служба в управе…
— Я уже уволился из управы, — перебил её Лу Шии с улыбкой. — Ты ведь не знаешь, когда Чжао-Чжао покидала Янчжоу, она спрашивала меня, могу ли я стать её отцом. Теперь я, как названый отец Чжао-Чжао, пройду вместе с ней этот путь. Одинокий дым в бескрайних пустынях севера и величественные горы и крутые хребты юга — я везде сопровожу её, чтобы она всё это увидела.
Услышав это, Шэнь Ичжэнь замедлила шаг, но вскоре вновь ускорила ход, направляясь к повозке.
— Раз так, отправимся вместе.
О том, что она и Лу Шии покинули город, Хэн Пин доложил Гу Чанцзиню сразу после утреннего приёма.
Гу Чанцзинь едва заметно кивнул:
— Тайные стражи приставлены к ним?
Хэн Пин теперь был командующим императорской гвардией, отвечающим за охрану и порядок во всём императорском городе. Едва Шэнь Ичжэнь вышла из дворца, он уже отправил людей следовать за ней.
— Всё уже устроено.
- Вырезанная из пудры и выточенная из нефрита (粉雕玉琢, fěn diāo yù zhuó) — идиома, описывающая очень красивого, изящного ребёнка с нежной кожей. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
Ну вот, опять плачу 😭