Юй Чансюань ждал в кабинете и вскоре увидел, как Гу Иган медленно входит. Он встал и улыбнулся:
— Сегодня я и правда действовал поспешно. Если дядя Гу хочет меня отчитать, я выслушаю.
Но Гу Иган тоже улыбнулся и спокойно сказал:
— Отчитывать нечего. Я лишь хотел последовать за вами сюда и задать один вопрос: каково это, когда тебя сегодня гнали до самого внутреннего двора и допрашивали таким образом? Не говоря ни о чём другом, за все ваши годы, случалось ли с вами подобное?
Юй Чансюань прислонился к письменному столу, достал портсигар, щёлкнул крышкой. Вынул сигарету, зажал в зубах, небрежно взял со стола спички и закурил. Сделав несколько затяжек и увидев, что Гу Иган всё так же улыбается, он сказал:
— Дядя Гу, говорите прямо.
Гу Иган подошёл и похлопал его по плечу:
— Тогда скажу откровенно. Командующий, задумывались ли вы когда-нибудь, чем вы отличаетесь от того северного Сяо Бэйчэня?
Юй Чансюань посмотрел на него. Гу Иган неторопливо улыбнулся:
— Он — абсолютный главнокомандующий, а вы — ограниченный. Когда он отдаёт приказ, сверху донизу кто осмелится ослушаться? А вы — что бы ни захотели сделать, чего бы ни добивались — сперва должны выслушать других! Вам нужен письменный приказ. Вот ваша смертельная слабость.
Юй Чансюань нахмурился. Гу Иган тут же продолжил с улыбкой:
— Если командующий хочет одним кувырком взлететь в небо, возвысить семью Юй над тремя великими родами и прижать их так, чтобы они никогда больше не поднялись, тогда сейчас нужно терпеть. «Малая нетерпеливость губит большие планы». Даже командующий в Цзиньлине терпит. Почему говорят: «Дамбу в тысячу ли может разрушить муравьиная нора»? Подумайте, это постепенное накопление, шаг за шагом, просачивание, пока внутри всё не станет пустым.
Юй Чансюань посмотрел на него и улыбнулся:
— Дядя Гу хочет сказать…?
Гу Иган улыбнулся:
— Разве командира не раздражает, что Цзян Сюэтин держится так, будто стоит над вами и раздаёт приказы?
Юй Чансюань спросил:
— У дяди Гу есть какое-то прозрение на этот счёт?
Гу Иган неторопливо ответил:
— Какие тут прозрения? Вы распоряжаетесь пушками, неужели станете бояться этих бумажных чиновников? Мы лишь временно оказываем им почтение. Когда дело дойдёт до настоящего решения — воевать или нет, — разве не мы будем решать? Преимущество всё равно у нас. Такой человек, как он, мелочный выскочка, недолго будет важничать. Нам нужна лишь безупречная возможность!
— Какая возможность? — спросил Юй Чансюань.
— Разумеется, возможность исполнить заветное стремление вашего рода Юй.
Эта фраза ударила прямо в сердце Юй Чансюаня. Он почти не задумываясь выпалил:
— Перейти реку Си!
— Вот именно, вот именно! Наконец-то до вас дошло. — Гу Иган облегчённо выдохнул, похлопал его по плечу и тепло улыбнулся. — Посмотрите, до чего вы меня довели, аж вспотел! Вы с вашим отцом и правда одного нрава. Эти слова должны были прозвучать из ваших собственных уст, только тогда вы поверите сами себе.
Юй Чансюань стоял, держа между пальцами сигарету. Брови его были сведены, тёмные глаза глубоки, лицо с резкими чертами сурово и задумчиво. Сигарета тлела сама по себе, длинный столбик пепла медленно осыпался у его пальцев.
Гу Иган был мастером психологической игры. Видя его состояние, он снова дружески похлопал его по груди и непринуждённо рассмеялся:
— Если снаружи всё выглядит благополучно, значит внутри непременно скрывается смута. В этом мире ничто не бывает идеальным. Если хочешь одно, придётся отказаться от другого. Дядя Гу сегодня позволит себе сказать ещё пару слов командиру: что в этом мире может быть надёжнее собственного удела? И какое чувство важнее уз между вами и вашим отцом-командующим?
Прошло всего несколько месяцев, и уже настала зима. После нескольких снегопадов холод крепчал с каждым днём. Пинцзюнь постояла во дворе лишь недолго, но холод уже пробрал её до костей. Она поспешила внутрь, укуталась в бархатное одеяло и задремала.
Сквозь сон ей почудились шаги. Открыв глаза, она увидела: Юй Чансюань, не зажигая света, осторожно снимает мундир, стоя к ней спиной. От него исходил слабый запах вина. Она спала долго, голова была тяжёлой, голос охрип:
— Ты пил?
Он обернулся, увидел, что она проснулась, и улыбнулся:
— Всё-таки разбудил тебя. Знал бы, переночевал бы в караульной.
Пинцзюнь села на постели.
— Не вставай, мне ничего не нужно, — сказал он, подходя и снова укрывая её одеялом.
Она коснулась его ладони и почувствовала ледяной холод.
— У тебя руки совсем холодные, дай согрею.
Она хотела втянуть их под одеяло, но он отдёрнул руку и улыбнулся:
— Глупышка. Ты только согрелась, если мои холодные руки коснутся тебя, разве тебе будет приятно?
Она мягко улыбнулась:
— И правда говорят: «после трёх дней разлуки на человека смотрят новыми глазами». Сегодняшний командир совсем не тот прежний молодой господин, теперь ты даже умеешь заботиться о людях.
Он усмехнулся:
— Несправедливо. Был ли я молодым господином или нынешним командиром, когда я не заботился о тебе? Смотрю на тебя сейчас: даже если бы я вынул сердце и отдал тебе, ты, пожалуй, не стала бы его беречь. Скажи честно: есть ли мне место в твоём сердце?
Его поддразнивания окончательно прогнали сон, и она улыбнулась:
— Вернулся ночью, пахнешь вином и хочешь устроить мне пьяную сцену? Так напился, значит, что-то удалось? Ладно, завтра разберусь с тобой.
Он лишь улыбнулся и наклонился поцеловать её в щёку.
— Что ты делаешь? — подняла она глаза.
Он рассмеялся:
— Ты пользуешься моей добротой.
Фраза пришлась как нельзя кстати, от одной мысли становилось смешно. Пинцзюнь рассмеялась так, что не могла лежать спокойно, натянула одеяло на лицо, но смех всё равно прорывался. Она почувствовала на щеке что-то мягкое, он тоже забрался под одеяло и поцеловал её. Она, сдерживая смех, отталкивала его:
— У тебя щетина колется.
Последние дни он был так занят, что почти не возвращался домой и не успевал побриться. Пинцзюнь подтолкнула его за подбородок:
— Иди сначала побрейся.
Он тихо сказал:
— Слишком хлопотно. Потерпи.
Она, не в силах вырваться из его настойчивых ласк и уже задыхаясь, проговорила капризно и сердито:
— С какой стати мне терпеть?
Он рассмеялся:
— Потому что я не могу терпеть.
Он поцеловал её в губы, крепко сжал её ладонь, всем телом прижал к себе; его грудь была горячей, как раскалённое железо. Её щёки пылали. Он жадно целовал её, и голова у неё кружилась, словно она шагнула в бездонную пропасть и всё падает, падает без опоры.
Вдруг её охватил страх, необъяснимый ужас ворвался в сердце, оно забилось часто и сильно. В панике она схватила его за руку, жалобно прошептав его имя:
— Чансюань…
Он замер.
Её зов был похож на детский плач. Из крепко зажмуренных глаз текли слёзы, впитываясь в мягкую подушку. Чёрные волосы мягко лежали у его руки. Она крепко сжимала его рукав, горячие слёзы бесконтрольно катились, и она захлёбывалась словами:
— Мама умерла. Ты должен остаться, должен всегда оставаться. Мне страшно быть одной…
Он опустил голову. В его зрачках тлел тёмный свет. Комната была полна ночи, всё тонуло в неясных тенях. Только её обнажённые плечи белели, словно слоновая кость, излучая тепло. Он медленно поцеловал её плечо, будто ставя на нём жгучее клеймо.
Он был бурной рекой, она — безродной ряской. Даже рассыпавшись на куски, она могла лишь следовать за ним, не зная, куда унесёт поток. Он был пламенем, она — мотыльком, летящим на огонь. Он сожжёт её дотла, и в конце концов она неизбежно будет побеждена.
Бледное сияние луны, тонкое, как иней, струилось вниз — холодное, пронизывающее, и всё же ослепительно ясное, будто вобравшее свет многих жизней. Решётка окна отбрасывала извилистые тени грушевых ветвей, мягко покачивающихся на ветру. Двор был наполнен парящим ароматом. Ночь, подобная небесному раю на земле.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
