Она больше не обращала на него внимания и сосредоточилась на вышивке. Золотые часы на столе уже показывали далеко за час ночи. Юй Чансюань всё так же сидел за столом и смотрел на неё. В мягком свете, просеянном сквозь розовый шёлковый абажур, она полулежала у изголовья, чуть склонив голову, вышивая; изгиб её белоснежной шеи был открыт. Несколько чёрных прядей мягко лежали на коже, а сосредоточенный профиль был прекрасен, как вырезанный из пудрового нефрита, будто сам излучал тёплое сияние в свете лампы.
Он молча смотрел на неё, и сердце его невольно наполнялось теплом.
Ночь всё глубже уходила вперёд, стрелки маленьких золотых часов продолжали свой круг. Она постепенно устала, веки наливались тяжестью, глаза уже плохо видели. Он сказал:
— Хватит вышивать. Оставь половину, когда я вернусь в Цзиньлин, тогда и закончишь.
Она потёрла глаза и мягко улыбнулась:
— Ничего, почти готово.
Юй Чансюань взял сваренный водяной каштан, очистил, подошёл к кровати и поднёс к её губам. Пинцзюнь слегка откусила, он действительно был сладкий и ароматный. Она съела ещё кусочек с его руки. Он чуть улыбнулся; в его красивых чертах проступило благородство:
— Маленькая лакомка. Когда вернёшься в Цзиньлин, моя мать наверняка приготовит для тебя целую гору укрепляющих блюд.
Она слегка опустила голову и тихо сказала:
— Просто я люблю это есть.
Он наклонился к её уху и шепнул с улыбкой:
— Понимаю, ведь это приготовил я собственными руками, как же может быть невкусно?
Она повернула голову; половина щеки порозовела. Но спустя мгновение, словно что-то вспомнив, чуть поджала губы.
— Что случилось? — спросил он.
— Думаю о том, что поеду в Цзиньлин одна… немного страшно.
Он улыбнулся:
— Не волнуйся. Моя мать больше всего слушается отца. Раз она уже называет тебя невесткой, значит и отец согласен. Ты ведь знаешь мою вторую сестру, с ней тебе будет ещё легче. Просто оставайся в цзиньлинском доме и береги ребёнка. Когда я вернусь, я непременно дам тебе достойный и законный статус.
Пинцзюнь, не поднимая головы, вышивала последний лепесток груши, тихо слушая его. Но неожиданно по неосторожности игла уколола ей палец.
— Ай! — вскрикнула она.
Капля крови выступила на кончике указательного пальца левой руки и упала на белую рубашку рядом с вышитым цветком1. Юй Чансюань нахмурился:
— Какая неосторожность! Как же так?
Он подошёл посмотреть на её палец, но она лишь смотрела на пятнышко крови на ткани и вздыхала:
— Всё было так хорошо… а теперь испачкано.
— Дай посмотреть палец.
Он взял её кровоточащий палец, поднёс к глазам, потом вложил в рот и стал отсасывать кровь.
— Ай! — снова вскрикнула она, выдернула руку и, покраснев, сердито взглянула на него.
Он улыбнулся:
— У тебя сладкая кровь.
Она не смотрела в его тёмные смеющиеся глаза, лишь склонилась и закончила последние стежки. Наконец сняла пяльцы, взяла маленькую кисточку и осторожно очистила ткань, но каплю крови рядом с грушевым цветком стереть было невозможно, она могла только высохнуть там.
Беременность утомляла её. Она вложила рубашку ему в руки, облегчённо вздохнула и мягко сказала:
— Завтра я уеду. Когда будешь скучать по мне, просто посмотри на этот цветок груши. Это хотя бы частичка моего искреннего сердца…
Говоря это, она уже чувствовала головокружение; лицо её побледнело, дыхание стало тяжёлым. Юй Чансюань понял, что она сильно устала, поспешно помог ей лечь, укрыл одеялом, взглянул на золотые часы — было уже четыре утра — и сказал:
— Закрой глаза и поспи немного.
Она тихо дышала и прошептала:
— Дай мне тот короткий меч.
Он понял, что она говорит о подаренном им кинжале, который обычно висел на стойке из чёрного дерева. Он встал, снял оружие и вложил ей в руки.
Короткий меч был изящнейшей работы; на рукояти были вырезаны прекрасные цветы сливы. Там, где рукоять соединялась с ножнами, находился пружинный механизм, стоило нажать кнопку, и клинок выскакивал наружу.
Она лежала под мягким одеялом, бледная. Взяв меч, тихо прижала его обеими руками к груди, затем подняла глаза на него и с лёгкой улыбкой сказала:
— Пока меня не будет, крепко помни обо мне и о ребёнке. Не забывай нас.
Он кивнул и мягко улыбнулся:
— Хорошо. Я обязательно буду помнить вас обоих.
Следующей ночью, в самой глубине темноты, поскольку Фэн Тяньцзюнь сопровождал Пинцзюнь в Цзиньлин, Гу Жуйтун распорядился, чтобы заместитель начальника второй дивизии шестой группы адъютантского управления Хэ Цзюньсэн временно занял его пост. В этот момент он находился в телеграфной комнате и разговаривал с Ван Цзи и несколькими секретарями, когда снаружи раздался крик караульного:
— Командир Гу! Командир Гу!..
С каждым разом всё тревожнее. Гу Жуйтун сразу понял, что случилось что-то серьёзное, и поспешил наружу. Ван Цзи тоже удивился, но прошло довольно много времени, а Гу Жуйтун всё не возвращался. Он выглянул из телеграфной и увидел его во дворе. Тот стоял так, будто душа покинула тело.
— Командир Гу… — изумлённо произнёс Ван Цзи.
Гу Жуйтун обернулся; лицо его было пепельно-бледным. Он посмотрел на Ван Цзи, затем внезапно схватил командира охраны за ворот и почти свирепо спросил:
— Ты смеешь поручиться за свои слова? Смеешь поручиться?!
Голос его дрожал, был хриплым и надломленным. Тот испуганно ответил:
— Никакой ошибки, командир Гу. Мой брат был на рыбацкой лодке неподалёку и собственными глазами видел: тот корабль сначала взорвался и загорелся, а потом сразу ушёл на дно реки.
От этих слов даже лицо Ван Цзи побелело. Он в панике прошептал:
— Неужели госпожа Е?..
Ночь стояла беззвучная. Гу Жуйтун и Ван Цзи смотрели друг на друга, покрытые холодным потом. Ветер шуршал листвой во дворе. Вдруг снаружи часовые дружно крикнули:
— Смирно!
И сразу же послышались быстрые шаги, приближающиеся сюда.
Так мог возвращаться только Юй Чансюань.
Грушевые деревья во внутреннем дворе качались на холодном ночном ветру, лепестки осыпались на землю тонким слоем, словно снег, озарённые лунным светом и источающие пронизывающий холодный аромат. Двор был необычайно тих, слышались лишь его шаги, и они становились всё ближе… ближе…
- Капля крови выступила на кончике указательного пальца левой руки и упала на белую рубашку рядом с вышитым цветком. В китайской традиции и фольклоре существует мотив «крови на вышивке», который превращает случайную неосторожность в сакральный акт верности и духовной связи.
«Кровь сердца» (心血, Xīnxuè). В китайском языке слово «усердие» или «душевные силы» буквально записывается как «кровь сердца». Считается, что если девушка во время работы над подарком для любимого (будь то вышитая рубашка, пояс или мешочек для благовоний) случайно роняет каплю крови на ткань, она невольно вплетает свою душу и жизнь в эту вещь. Вещь перестает быть просто предметом одежды и становится оберегом.
Также в древности существовала традиция клятв на крови (сюэ мэн). Укол иглой в момент обсуждения будущих детей и «радостей внутренних покоев» превращает капли крови в негласную печать под разговором.
И ещё один маркер с каплей крови, который взят из классической литературы (например, пьесы «Веер с цветами персика») есть знаменитый сюжет, где кровь героини падает на веер, и художник дорисовывает её, превращая пятна в цветы персика.
В нашем случае кровь падает на цветок груши. Это создает мощный визуальный символ: «кровавый цветок груши». Поскольку груша (ли) созвучна с разлукой (ли), этот сакральный жест одновременно является и трагическим.
↩︎
«Гармония Луань и Феникса — слабая лоза вверяет себя высокому дереву. Скорбный крик одинокого лебедя — уходящая вода хоронит опавшие цветы»
Часть 1: 鸾凤和鸣丝萝托乔木 (Luán fèng hé míng sī luó tuō qiáo mù) Гармония Луань и Феникса — слабая лоза вверяет себя высокому дереву.
Гармония Луань и Феникса (鸾凤和鸣, Luán fèng hé míng) — это классическая идиома (чэнъюи), буквально — «Гармоничное пение птицы Луань и Феникса».
В китайской традиции Луань (鸾, luán) — это одно из пяти священных существ, входящих в «род фениксов» (фэнхуан), но обладающее своей уникальной символикой. Хотя Луань и Феникс часто взаимозаменяемы в поэзии, между ними есть различия. Классический Феникс (Фэн) обычно красный или пятицветный, олицетворяющий стихию огня. Луань чаще описывается как птица сине-зеленого или лазурного цвета (Цинлуань). Считается, что Луань обладает самым прекрасным голосом среди всех мифических существ, её пение совпадает с пятью нотами китайской гаммы и напоминает звон колокольчиков. Если Феникс — это символ императорской власти и добродетели, то Луань часто выступает как вестник богов (особенно богини Си-ван-му) и символ романтической преданности.
В идиоме 鸾凤和鸣 (luán fèng hé míng) Луань и Феникс — это метафора мужа и жены. Луань считается женским началом или гармоничным спутником. Их «совместное пение» символизирует, что в отношениях героев наступил период абсолютного согласия, когда их мысли и чувства звучат в унисон.
В литературе образ птицы Луань часто связан с зеркалом. Существует легенда о птице Луань, которая не пела, пока не увидела свое отражение в зеркале, приняв его за своего сородича, и тогда запела от радости. Упоминание Луань подчеркивает музыкальность и эстетичность союза героев. Это не просто грубая связь, а возвышенное, «небесное» созвучие душ, которое, однако, часто оказывается хрупким.
Слабая лоза (丝萝 (Sī luó). Дословно это два вьющихся растения — повилика и лиана. Эти растения не имеют твердого стебля и не могут расти вверх самостоятельно; им обязательно нужна опора, иначе они погибнут на земле. В классической поэзии (начиная со «Ши цзин») это метафора женщины, которая выходит замуж. Пинцзюнь здесь — это «хрупкая нить», которая ищет, за что уцепиться в хаосе того времени. Это подчеркивает её уязвимость и признание того, что без Чансюаня её положение в мире нестабильно.
Вверяет себя высокому дереву (托乔木, Tuō qiáo mù)
То (托) — вверять, полагаться; Цяому (乔木) — высокое дерево с твердым стволом. Высокое дерево — это мужчина, глава семьи, защитник. Лиана обвивает высокое дерево» — это символ абсолютного доверия и подчинения своей судьбы мужчине.
Часть 2: 惊鸿失伴流水葬落花 (Jīng hóng shī bàn liú shuǐ zàng luò huā) Скорбный крик одинокого лебедя — уходящая вода хоронит опавшие цветы.
Одинокий лебедь (惊鸿 (Jīng hóng) — дословно «испуганный дикий гусь» или «вспорхнувший лебедь». Это одна из самых известных метафор женской красоты в Китае, идущая от «Оды к богине реки Ло» (洛神赋, Luò Shén Fù) Цао Чжи — величайшего произведения поэта Цао Чжи (эпоха Троецарствия, III век), которое стало каноническим эталоном описания женской красоты в китайской литературе. Именно из этой оды пришел образ Цзинхун (惊鸿) — одинокий лебедь.
В сюжете оды поэт, возвращаясь из столицы, останавливается у реки Ло и видит богиню Ми-фэй. Он поражен её красотой, они обмениваются чувствами, но понимают, что союз человека и божества невозможен. Богиня исчезает, оставляя поэта в глубокой тоске. Ода считается метафорой несбыточной любви и политических неудач самого Цао Чжи. Существует легенда, что образ богини был вдохновлен Чжэнь Фу — женой его брата (императора Цао Пи), в которую поэт был тайно влюблен. В тексте оды есть знаменитая строка, описывающая движения богини: «Легка, как вспорхнувший лебедь (цзинхун), грациозна, как извивающийся дракон»
Уходящая вода (流水 (Liú shuǐ) — течение времени, как поток воды, который нельзя остановить. В китайской поэзии вода символизирует безжалостный ход времени и изменчивость судьбы. Она «уносит» всё прекрасное, не оставляя шанса на возвращение.
Хоронит опавшие цветы (葬落花 (Zàng luò huā) — дословно «погребение опавших цветов». Опавшие цветы (символ увядшей красоты или несбывшейся любви) падают в воду и уплывают прочь. Здесь автор использует аллюзию на «Песнь о погребении цветов» из романа «Сон в красном тереме». Линь Дайюй, обладающая крайне чувствительной и ранимой душой, не может выносить вида того, как опавшие лепестки цветов топчут в грязи. Она собирает их в шелковый мешочек и хоронит в специальной «цветочной могиле», оплакивая их. В этот момент она поет свою знаменитую «Песнь о погребении цветов» (Zànghuā Cí).
«Цветы опали, заполнили небо, поблекла их красота. Кто пожалеет их, когда аромат исчезнет?»
Дайюй поет о том, что она не может допустить, чтобы чистые лепестки попали в грязную воду канавы. Она строит им «цветочную могилу» (хуачжун). Это символ сохранения достоинства и чистоты в развращенном, грязном мире.
Здесь проводится прямая параллель между судьбой цветка и судьбой женщины. Красота — это проклятие, потому что она недолговечна.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
