Что касается того, почему он оказался в столь затруднительном положении.
Только-только пробудившись, из-за долгой спячки и действия проклятия, сознание Инь Чжанли было сильно затуманено.
Первым делом к нему вернулись воспоминания той пряди божественной мысли, что он ранее оставил в нефритовой пластинке, и он узнал, что опасность в Иньша уже миновала.
Однако воспоминания о периоде самой спячки оставались совершенно смутными.
Но состояние тела подсказывало ему, что «он сам» добровольно вступил с ней в парное совершенствование.
Нет, это было больше похоже на одностороннее исцеление.
Её меридианы были заблокированы, а ци и кровь сильно застоялись.
Тем не менее, ситуация была не настолько критической, чтобы обязательно прибегать к такому методу; это могло лишь означать, что их нынешнее положение было скверным и полным опасностей, и иного выхода просто не оставалось.
Инь Чжанли сейчас был крайне слаб, и ему требовалось время для восстановления, но его разум уже прояснился, и он мог искать пути решения.
Беспокоило его то, стоит ли очищать для неё оставшуюся половину меридианов.
Остановиться вот так на полпути было хуже, чем вовсе не начинать. Она могла подвергнуться обратной отдаче, её раны усугубились бы, оставив неизлечимый недуг на всю жизнь.
Но в его душе бушевали стыд и гнев, он едва не терял рассудок.
Между ним и Сян Хайкуй были лишь деловые отношения: он менял её судьбу, а она должна была заботиться о нём, пока к нему не вернётся память.
С его пробуждением сделка завершилась, никто никому ничего не был должен.
Он не понимал, почему всё ещё заботится о ней, да к тому же таким способом, который сам совершенно не мог принять.
В этом заключалась дилемма его сердца.
Что же касается дилеммы тела, Инь Чжанли внезапно пробудился, и от неожиданности его пыл поубавился наполовину.
Но как только она завырывалась, это пробудило в нём инстинкты самца: то, что успело остыть, вновь ожило и затрепетало от нетерпения.
Дело было не в слабой силе воли, а в том, что всё уже зашло слишком далеко; тело явно глубоко погрузилось в страсть, и весь разум оказался в плену «вожделения», которому он, только что очнувшийся, совершенно не мог противостоять.
Ни продолжить, ни отступить — его и без того покрытое испариной тело теперь словно погрузилось в горячий источник. Крупные, как бобы, капли пота непрерывно катились вниз, из-за чего и спина Сян Хайкуй пострадала от этого «наводнения».
Он погрузился в великую внутреннюю борьбу1, не подозревая, что Сян Хайкуй не может задерживать дыхание и уже задыхается, едва не теряя сознание.
Только когда её сопротивление становилось всё слабее, Инь Чжанли внезапно опомнился и поспешно разжал руку, удерживавшую её за затылок.
— Сян-гунян? — Инь Чжанли наклонился, обхватил ладонью её подбородок и приподнял её голову.
Другой рукой он слегка хлопнул её по влажной спине.
Сян Хайкуй резко пришла в себя и широко распахнула пару иссиня-чёрных глаз.
Замерев на две-три секунды, она резко изменилась в лице: страх сменился яростью.
Предельной яростью!
Она лежала на животе, придавленная к постели, поэтому ударить его кулаком было непросто. Тогда она резко вытянула руку, намертво вцепилась в густую прядь его волос возле левого уха и вонзила ногти в кожу головы.
Инь Чжанли, словно змея, схваченная за её седьмой дюйм2, болезненно простонал и уткнулся лбом в матрас, слыша, как она рычит ему прямо в ухо:
— Ты жить надоело, что ли?! Не знаешь, что я больше всего боюсь задохнуться?!
С виду казался невинным щенком, но, как видно, собака никогда не отвыкнет есть нечистоты — стоило дойти до этого дела, как наружу вырвалась его истинная натура!
Сян Хайкуй решила, что он использует этот способ, чтобы «взбодриться».
Слышала же она, что удушение женщины доставляет партнеру несказанное удовольствие.
Факты подтверждали это: его старая травма поясницы только что обострилась, и он был едва жив, но стоило ему применить удушающий прием, как он снова пришёл в форму, став ещё крепче, чем прежде.
Рука Сян Хайкуй, впившаяся в его кожу, сжималась всё сильнее, она выдрала у него целый клок волос. Затем она приподняла голову и, широко раскрыв рот, с силой укусила его за первое попавшееся место, так что рот сразу наполнился кровью, окрасившей все её зубы в багровый цвет.
Разом разжав зубы и отпустив его волосы, она холодно усмехнулась:
— Ищешь острых ощущений? Так достаточно остро?!
С того самого момента, как она вцепилась ему в волосы, Инь Чжанли совершенно опешил.
Теперь, глубоко хмурясь от боли, он подавил бушевавший в сердце гнев, слегка приподнял голову и, напрягая челюсть, медленно повернулся к ней лицом.
Внутри древесных корней не было света, это тесное пространство освещалось лишь ночной жемчужиной, лежавшей в углу.
Свет ночной жемчужины окутывали клубы мутной ци, делая его зыбким и туманным.
Лицо Сян Хайкуй было бледным, но губы, испачканные кровью, алели, словно упавшая в снег вишня.
- великую внутреннюю борьбу (天人交战, tiān rén jiāo zhàn) — китайская идиома, означающая острое внутреннее противоборство между долгом или разумом и человеческими страстями. ↩︎
- седьмой дюйм (七寸, qī cùn) — образное выражение, означающее самое уязвимое место, «ахиллесову пяту» (согласно китайским поверьям, именно на расстоянии семи дюймов от головы у змеи находится сердце). ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
