Если бы «его» спросили, что «он» ненавидит в этом мире на третьем месте, «он» наверняка сразу же ответил бы: «людей».
«Он» питал глубокое отвращение к роду человеческому с давних пор.
То, что он нашёл этого ребёнка, было чистой случайностью.
В следующее же мгновение после появления дитя на свет мать начала ворчать и жаловаться, не желая даже кормить его.
Отец и старший брат, увидав этого похожего на недоношенного младенца, тоже выказали лишь омерзение, считая, что он «совершенно бесполезен». Если бы урожай в тот год был хоть немного скуднее, младенец не получил бы и капли воды — его бы просто задушили ещё до того, как он научился переворачиваться.
Но, возможно, так было бы даже лучше.
Ведь с самого рождения он был никому не нужен: его лишь избивали, осыпали бранью и кормили объедками, словно собаку, а порой и вовсе вытаскивали, чтобы сделать мишенью для своей злобы.
То, что он прожил больше четырёх лет, уже было чудом.
А затем всё внезапно оборвалось той ночью, словно лопнувшая струна. Потоки крови, хлынувшие из перерубленной шеи его старшей сестры, убитой по ошибке вместо него, с лёгкостью освободили его от оков, именуемых семьёй.
Отец, смеясь как безумный, беспорядочно размахивал тесаком для дров, а мать и братья последовали его примеру. Его сёстры одна за другой были зверски убиты этими вооружёнными людьми, сами не понимая, за что.
То была бездонная бездна, куда не мог проникнуть даже слабый свет молодого месяца.
Даже он, наблюдая за этим, не мог сдержать смеха в глубине души.
Он не собирался их спасать, ведь подобные вещи отнюдь не были редкостью.
В любое время и в любом месте человеческие существа вызывали лишь презрительную усмешку.
…В доме, где воцарилась мёртвая тишина, что-то медленно выползло наружу.
Ребёнок, ставший причиной всего случившегося, плакал, прижимая ладони к ране на животе. Что же отражалось в его глазах, устремлённых на молодой месяц, словно насмехавшийся над ним? Куда хотел отправиться этот малыш в свой предсмертный час? Ему показалось, что он в какой-то мере хочет это понять.
В этот миг он увидел человека, идущего по ночной дороге; заметив ребёнка, тот подбежал к нему.
— …Как… как же так!
Руку ребёнка, который за свои четыре года жизни не смог ухватиться ни за что на свете, сжал этот человек.
Дитя скончалось до наступления рассвета.
Человек отнёс ребёнка в заброшенный храм неподалёку и отчаянно пытался перевязать и вылечить его, а когда малыш испустил дух, он крепко обнял тело и зарыдал.
Кровные родственники хотели убить и съесть его, а совершенно незнакомый прохожий, напротив, приложил все силы для спасения и оплакал его смерть.
Для «него» всё это было не более чем нелепым фарсом.
Даже если человек хотел спасти ребёнка и сокрушался о его смерти, то лишь потому, что был чужаком, не имеющим к нему никакого отношения. Для семьи же этот ребёнок в самом деле был обузой, которую в самом деле хотелось убить и съесть. Он не мог работать, но требовал еды. Если бы они продолжали его кормить, вся семья умерла бы от голода. Убив и съев его, они могли не только облегчить ношу, но и сохранить себе жизнь. Именно потому, что этот человек не был связан такими узами, он и бросился безответственно спасать его.
Если бы тот человек оказался на месте родителей ребёнка, он бы не только не спас его, но, вероятно, и сам нанёс бы ему смертельный удар.
Таковы были существа, именуемые людьми, которых «он» видел до сих пор.
Души одна за другой покидали тело бездыханного ребёнка.
Пока «он» наблюдал за четырьмя душами-хунь, улетающими в небо, и семью душами-по, уходящими под землю, в его голове вдруг промелькнула странная мысль.
Давно у него не было «тела», почему бы не попробовать?
Ребёнок, который от рождения до самой смерти пропитался человеческим смрадом, хоть и был глуп, идеально ему подходил.
Существование этого дитя было доказательством того, насколько глупы и уродливы люди. Хмыкнув над этой ироничной мыслью, он проник в опустевшее тело ребёнка…
В его сознание ворвался яростный толчок. (…Что… что происходит?!)
Что случилось? Какое-то время он не мог понять.
Словно в грозовую тучу ворвались снопы искр, его затянуло в некое «сознание», которого не должно было существовать.
[Ещё… хочу жить… ещё… жить…]
Это была чистая, незамутнённая жажда жизни.
На самом деле он не боялся смерти. Возможно, это дитя и не понимало, зачем ему жить, оно просто кричало на уровне инстинктов, разрывая душу. Но именно поэтому желание было столь сильным, первобытным и… призрачным.
(…Этот ребёнок.)
Всего четыре года жизни, ненависть с самого рождения, и в конце концов убит, чтобы быть съеденным. Он даже не узнал вкуса счастья, лишь крепко сжимал в руках отчаяние, умирая в кромешной тьме.
Но в самый последний миг жизни единственным желанием ребёнка было — жить.
Даже не познав нормальной жизни, он всё равно хотел остаться в этом сосуде из плоти.
…Это стало причиной его второго мимолётного порыва.
[Ты хочешь жить?]
Сам того не замечая, «он» удержал последнюю душу, готовую покинуть тело.
[Как твоё имя?]
Юэ. Услышав этот едва различимый шёпот, похожий на вздох, «он» слегка усмехнулся.
[…Хорошо, я позволю тебе жить. Если ты не против стать моей тенью.]
Тело уже было мертво, и дальнейшая смерть плоти была невозможна.
С этого момента смертью для этого ребёнка стало бы угасание его сознания.
«Он» и сам не знал, когда наступит этот миг: возможно, завтра, а возможно, через десять лет. Ведь ему никогда не доводилось участвовать в столь странном «сожительстве». Раньше он лишь проворно избавлялся от оставшихся душ, но никогда ещё не был так безумен, чтобы специально позволить другой стороне «жить».
(…Четыре души-хунь уже улетели, из семи душ-по остались лишь две… Выйдет не больше двадцати лет?)
Если считать по возрасту ребёнка, предел составит двадцать четыре или двадцать пять лет…
Однако он не сможет дожить до того времени. Само сосуществование с ним будет постоянно истощать его жизнь.
Что ж, посмотрим, как он проведёт свои дни, зная, что жизнь угасает с каждым закатом.
(Сойдёт ли он с ума или будет с криками пытаться убить меня? Хм, впрочем, скорее всего, мой порыв закончится раньше.)
Оборвать или сохранить эту «жизнь» — зависит лишь от моей прихоти.
— Отныне и до самой смерти ты будешь моей тенью — ты Ду Инъюэ. А я буду зваться Ян Юэ.
Издав ироничный смешок, Ян Юэ вобрал в себя осколок той души, словно желая защитить Ду Инъюэ.
Под молодым месяцем, будто насмехавшимся над ними, сердце Ду Инъюэ забилось вновь.
Ян Юэ тут же пожалел о своём мимолётном порыве. Если бы он знал, что в придачу получит этого человека, у которого голова круглый год забита опилками, он бы ни за что не спас ребёнка.
Шарлатан по имени Хуа Чжэнь, который не только невозмутимо взирал на воскрешение мертвеца, но и без тени сомнения подобрал его, оказался дураком, превзошедшим даже воображение Ян Юэ.
— А-а, так ты тот самый Ян Юэ, что спас Ду Инъюэ.
Лекарь, растиравший в ступке лекарственные травы, лишь слегка удивился, увидев, как внезапно выхваченный нож пролетел мимо самого кончика его носа и вонзился в стену. Хотя внезапное преображение подобранного ребёнка, который только что сидел рядом и тоже растирал снадобья, заставило его округлить глаза, он тут же всё понял и улыбнулся.
— До какой же степени ты идиот? Ты ведь видел, что Ду Инъюэ уже однажды умер?
— М-м, поэтому я очень рад, что он смог ожить, — он глуповато усмехнулся.
— Поистине безнадёжный дурак.
— Ха! Прямо сейчас я шаг за шагом пожираю его жизнь. И я в любой момент могу заставить его исчезнуть.
Таков был договор. Потому что какой-то проезжий лекарь-недоучка не сумел его спасти.
Раны были столь глубоки, что даже самый искусный врач вряд ли сумел бы сохранить ему жизнь, однако Хуа Чжэнь лишь тихо склонил голову.
— …Да, ты совершенно прав… Потому-то я так особенно и рад.
Хуа Чжэнь спокойным взглядом посмотрел прямо на Ян Юэ. В его глазах отражался не Ду Инъюэ, а именно Ян Юэ.
— Если бы не ты, я бы не встретил Ду Инъюэ. Спасибо тебе, Ян Юэ.
Спасибо? Ян Юэ не поверил собственным ушам. Насколько же беспечным и скудоумным должен быть этот наивный, невежественный врач.
— …Просто непробиваемый дурак.
Но ему казалось, что он уже где-то слышал подобные слова.
Мало того, что глава лечебницы был достаточно бестолковым, так ещё и деревенские старики со старухами оказались такими же.
Старейшина деревни, завидев Ян Юэ, лишь звонко рассмеялась: — Как раз сможете дополнять друг друга с Ян Юэ.
Старики и старухи нисколько не смущались присутствием Ян Юэ и точно так же целыми днями приставали к нему: то твердили, что он коротышка и должен пить больше молока, то советовали есть побольше лука, чтобы стать умнее. В конце концов дошло до того, что кто-то пришёл просить его о помощи: — Медная монета закатилась под шкаф, а я не могу нагнуться, подними-ка её. — К тому времени из-за постоянного «общения» у него не осталось сил даже на отказ.
Глава лечебницы ни о чём не расспрашивал Ян Юэ.
Этот человек не был глупцом. Пусть даже по мелочам в речи Ян Юэ он уже уловил крупицы истины.
Он смотрел на Ян Юэ таким же нежным взглядом, как и на Ду Инъюэ. И хотя он знал, что чем чаще появляется Ян Юэ, тем короче становится жизнь Ду Инъюэ, даже тогда он ни разу не оттолкнул Ян Юэ — ни делом, ни даже простым отношением.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
