Оглядываясь назад, он понимал, что в Гуйяне у него почти не было аппетита. Какими бы роскошными ни были блюда, у него не находилось сил даже прикоснуться к ним. Обеспокоенный Хуан И даже раздобыл редкое лакомство из провинции Лань — соленые утиные яйца с двумя желтками, но Ван Цзи всё равно не притронулся к еде. Однако здесь, на этой опустошённой земле, где не осталось ничего, кроме полчищ саранчи, он разом съел две шпажки просто обжаренной и приправленной саранчи. Напоследок он сделал несколько глотков воды из бамбуковой трубки, и ему показалось, будто даже застоявшаяся кровь в его жилах потекла быстрее. Оказалось, он вовсе не состарился — он просто использовал возраст как оправдание. То, что стало неясным и туманным под грузом прожитых лет и отговорок, вновь обрело первозданную чистоту и блеск благодаря этой безжизненной земле и вкусу жареной саранчи. Он не забыл о том, что когда-то хотел совершить, но теперь с ещё большей силой вспомнил, как страстно желал достичь цели. Именно эта страсть зажгла сердце и плоть Ван Цзи. Да — именно так он хотел жить.
Жить так, как сейчас. Он очень давно мечтал об этом. Даже во снах он видел себя таким же, как в юности: странствующим по всей стране, до предела использующим свои силы и разум, подобно туго натянутому луку, выпускающему стрелу к самой земле.
Прежде он верил, что так можно одновременно преследовать и мечту, и реальность.
— Сегодня ночью ты намерен начать?
Ван Цзи, чей взгляд оставался острым даже в темноте, обернулся к Цзинь Ланю. К бывшему второму принцу императорского двора.
— …Да. Когда рассветёт, саранча проснётся, так что действовать нужно под покровом ночи. Я буду ждать почти до самого рассвета, и если вестей так и не поступит, запущу сигнальную ракету.
Цзинь Лань проглотил последнюю жареную саранчу; насекомые со вкусом сливочного масла и соевого соуса становились тем вкуснее, чем дольше их жуёшь. Однако, как бы вкусно это ни было, в бытность принцем он наверняка бы даже не взглянул на подобную еду. И Цзинь Лань, будучи тогда принцем, точно не стал бы держаться так близко к Ван Цзи. Несмотря на то что Ван Цзи был побеждённым военачальником, от него исходило ощущение неприкосновенности; даже когда положение Цзинь Ланя было выше, он чувствовал в нём некую отчуждённость.
Но теперь он был лишь рядовым воином, который мог не только жадно есть жареную саранчу, но и стоять рядом с этим человеком, беседуя с ним. Под натиском сильных чувств у Цзинь Ланя слегка закружилась голова. Ему не хотелось знать больше. Хотелось поговорить с ним… нет, вовсе не хотелось ничего ему говорить. Сложные противоречия бурлили в груди Цзинь Ланя. С самого отъезда из Гуйяна в его душе шла непрерывная борьба. Он ни капли не желал понимать мысли и поступки Ван Цзи, не желал признавать его. Совершенно не желал.
Сейчас, когда рядом не было Гао-угуаня, слова срывались с губ без всякого стеснения. Хотя в голосе слышалась ирония, Цзинь Лань тихо произнёс:
— …Ты слишком идеален.
С самого прибытия в Утун Ван Цзи неустанно действовал, полный энергии.
Вдали, перед стенами Утуна, мерцали алые огоньки костров, напоминая шкатулку с сияющими драгоценными камнями. Было видно, как над бесчисленными большими котлами поднимается белый пар. Гао-угуань сейчас наверняка был там, поглощённый делами.
С первого же дня Ван Цзи приступил к тактике человеческого моря, бросив все силы на истребление саранчи. Саранча активна только до захода солнца, поэтому с наступлением темноты он мобилизовал всех мастеров для постройки огромных амбаров из южного сандала, куда перенесли всё зерно, до которого ещё не добрались насекомые. Продовольствие также раздавали жителям по ночам, попутно заготавливая в огромных количествах отвар из сока южного сандала.
Собранный провинцией и семьей Хун южный сандал использовали без остатка: его варили, измельчали, и все — от мала до велика — под покровом ночи разбрасывали повсюду шарики для отпугивания насекомых.
С рассветом тучи саранчи зашевелились, как и вчера. На первый взгляд их число не уменьшилось, но, возможно, благодаря тому, что всю ночь варили южный сандал, количество насекомых, летящих к Утуну, заметно сократилось. К вечеру число собранных в городе и за его пределами трупов саранчи в десять раз превысило вчерашние показатели.
На всякий случай котлы продолжали кипеть и этой ночью, но ни Ван Цзи, ни Чжими не могли улыбаться. Каждая самка саранчи могла за несколько раз отложить от трёхсот до четырёхсот яиц. Каждый день в разных местах продолжало вылупляться вдвое больше саранчи, чем погибало сегодня. Насекомые, которых невозможно истребить до конца, образовывали почти бесконечную армию, и первоначальная радость уже через десять дней могла смениться отчаянием от тщетности усилий. Оставалось только ждать прихода зимы или надеяться на смену ветра, который унёс бы саранчу в провинцию Цзы.
Тем не менее, если продолжать тактику человеческого моря, до наступления зимы можно уничтожить значительную часть насекомых. Даже если в итоге Красный ветер погонит саранчу в сторону провинции Цзы, её количество всё равно нужно сократить настолько, насколько это возможно.
Ван Цзи решил ждать всего два дня, в том числе из-за фактора Красного ветра. Однако запасы южного сандала, собранные в столице провинции, в мгновение ока сократились на треть. Расход оказался в три раза выше предсказанного, и при таких темпах запасы южного сандала иссякнут уже послезавтра. Однако сведения, полученные Ван Цзи от покойной дочери, а Чжими — от Сяньдун-гуаня, указывали на то, что в храмах семьи Пяо на территории провинции Хун хранятся запасы южного сандала, в десятки раз превышающие нынешние, а также значительное количество продовольствия.
— Если они ни за что не захотят их отдавать, останется только забрать силой.
Ван Цзи прекрасно понимал тревогу Чжими.
Если до рассвета донесение, которого ждал Ван Цзи, так и не появится, придётся принимать меры.
Его четкие указания, объединяющие всё воедино, его невозмутимые действия и спокойный тон — всё это Цзинь Лань видел своими глазами.
— Ты…
В темноте Ван Цзи обернулся к Цзинь Ланю. Цзинь Ланю были ненавистны эти глаза. На самом деле в них не было ни капли сходства, кроме одного — этот блеск в глазах заставлял Цзинь Ланя с силой вспоминать об отце, короле Цзянь Хуа.
Цзинь Лань, уже изучивший родословную, разумеется, знал, чья кровь была чище.
Знал он и о том, какая сторона в прошлом захватила власть.
— Вернувшись в столицу, ты намерен вернуть себе трон?
Слова «вернуть себе», использованные Цзинь Ланем, заставили Ван Цзи слегка нахмуриться. Но на этом всё и закончилось. Для него такие вещи, как законность происхождения или возвращение престола, уже не имели значения. У него была цель, и он хотел её достичь. Не уступать никому, а исполнить всё своими собственными руками. Цзинь Ланю казалось, что он слышит эти слова в самом взгляде Ван Цзи.
— Да.
Непоколебимая воля, скрытая в глубине души. Глаза, в точности как у отца. Ради исполнения своих желаний, ради выживания. У отца, который отринул сородичей, был готов убить даже собственных родителей и захватил трон, по праву принадлежавший Ван Цзи, был такой же взгляд.
Эти глаза сейчас смотрели прямо на сына Цзянь Хуа. Спокойный, тихий, само собой разумеющийся взгляд.
— Именно это я и намерен сделать.
Цзинь Лань, возможно, хотел улыбнуться, но не сумел — его лицо исказилось, будто он вот-вот расплачется.
Ван Цзи — изначально его должны были звать иначе, Цан Цзи.
Имя, подтверждающее, что его кровь чище, чем у него самого или Лю Хуэя, последний выживший из императорского рода.
«…Отец».
Почему вы оставили жизнь именно Ван Цзи? Почему в живых остался только он?
Ни один из принцев, включая его самого, не мог сравниться с этим человеком, и вы должны были прекрасно это понимать.
То, что не хочешь отдавать — защищай. То, что желаешь — забери своей силой. Если действительно этого хочешь.
Побеждает лишь тот, чьи желания сильнее всех. Таков был путь выживания отца Цзянь Хуа.
«Но ведь вы должны были знать».
Среди шестерых сыновей ни у кого этого не было. Ни у кого не было такой страсти и таких идеалов, как у Ван Цзи, не было даже такой одержимости. И ни у кого не было более веской причины стать королем, чем у него. У этих шести принцев, выросших в шелковых колыбелях.
«Ни малейшего шанса на победу».
Ни он сам, ни Лю Хуэй не могли сравниться с этим человеком, чей взгляд был подобен взгляду отца и который теперь обладал даже большим, чем обладал отец.
Как можно его победить? Если так, то Лю Хуэй…
(Будет убит.)
После столь тщательных расчётов, использования всех хитростей для принуждения и всех средств для удара по нему… В самом конце невозможно оставить Лю Хуэй ни единого шанса на спасение. Подобно тому как во времена, когда Цзинь Лань был приговорён к изгнанию, подослали множество убийц, желавших лишить Цзинь Лань жизни.
Даже если Ван Цзи решит отпустить его, Цзинь Лань не верил, что остальные при дворе захотят подчиниться этому решению — особенно некий «кое-кто» за кулисами.
(Сейчас.)
В темноте пальцы Цзинь Лань бесшумно сжали рукоять меча.
Свист ветра не смолкал. Или же этот шум ветра слышал лишь он один?
Расстояние между ними — только руку протянуть, не нужно делать и шага вперёд. Выражения лица Ван Цзи не было видно.
(Если нанести удар сейчас, ещё можно успеть.)
Если сделать это сейчас, можно будет притвориться, будто ничего не произошло. Ещё можно найти способ. Даже если нельзя, придётся.
Нужно лишь убить одного человека. И тогда можно будет избежать смерти многих других. Тогда и Лю Хуэй не придётся умирать.
— Что в этом неправильного?
Это способ самозащиты. Он не мог его изменить и не собирался. Потому что это самый простой способ.
Письмо Сю Ли у него на груди внезапно снова издало звук. Однако Цзинь Лань сделал вид, будто не слышит.
Меч уже был обнажён.
Внезапно послышался чей-то крик.
…Наступила тишина, подобная вечности.
Ван Цзи по-прежнему стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на серебристое лезвие, замершее на расстоянии одного пальца от него. Клинок дрожал, словно наткнулся на невидимый прозрачный щит.
— Хм. Оказывается, по крайней мере во время убийства ты всё же умеешь вот так смотреть человеку в глаза.
Это был первый раз, когда Ван Цзи и Цзинь Лань встретились взглядами на столь близком расстоянии. С самой первой встречи его взор никогда не был направлен прямо на Ван Цзи. Юноша с вечной неестественной фальшивой улыткой, который тут же отводил глаза.
Однако теперь Цзинь Лань смотрел прямо на Ван Цзи, их глаза встретились. Потребовалось двадцать восемь лет, чтобы это наконец случилось.
Лицо Цзинь Лань исказилось, словно от удара бури, но в нём не было ни капли уродливой кривизны или мути. Боль в этом выражении была смесью отчаяния, печали, гнева и бессилия, отражая все те чувства, что невозможно было подавить. Казалось, эти чувства направлены не на Ван Цзи, а на него самого. Едва не плача, Цзинь Лань крепко стиснул зубы.
Голова закружилась. Он не понимал, гнев это или отчаяние. Ведь это был единственный шанс.
— Почему…
Почему не получается взмахнуть клинком? Откуда взялись эти неуправляемые эмоции в душе?
Даже в те дни, проведённые в банде Шажэньцзэй, он никогда не испытывал такого смятения.
Всё ведь должно быть правильно. Нанести удар первым — это само собой разумеющееся. Разве не так было всегда? Почему же сейчас…
Его остановил не взгляд Ван Цзи. То, что заставило Цзинь Лань медлить, было неким непонятным чувством в его собственном сердце. Бурные эмоции, подобные шторму, которые с каких-то пор не давали ему покой.
— Разве это и правда не ошибка?
Кто-то произнёс эти слова. Возможно, это была Сю Ли, или Шао Кэ, или фужэнь, а может быть, Лю Хуэй. Послышался и голос Янь Цин. Когда он перестал быть Циньюань, все прожитые годы нахлынули на него. Тот, кто остановил его, был он сам. Не верь в призрачное благородство, какими бы грязными ни были средства, выбирай самый простой путь. Это и есть верный ответ. Если Сю Ли и Лю Хуэй не справятся, это сделает он сам. Он сможет, нельзя колебаться. Так он шёл всю жизнь, так должен поступать и впредь. Это должно быть правильно.
— Почему же моё сердце предало меня?
Полное смятение. Всё стало неопределённым. Клинок не переставал дрожать.
— Глупец, — прошептал Ван Цзи. Его спокойный взгляд опустился на дрожащий меч.
— Впрочем, это выглядит куда достойнее, чем раньше.
Меч Цзинь Лань был выбит. Но это сделал не Ван Цзи. Кто-то с силой ударил Цзинь Лань кулаком по щеке, отчего тот отлетел в сторону. Повалившись на землю, Цзинь Лань осознал, что произошло. Гао Ханьшэн подскочил к нему, схватил за ворот и нанёс ещё один боковой удар. Это был удар изо всех сил; Цзинь Лань почувствовал, что губа разбита и потекла кровь.
— Ты всё время был рядом с Юши Сюли, почему же ты творишь такое! Разве она когда-нибудь выбирала лёгкие пути? Ты хоть понимаешь, что твои нынешние действия могут превратить все усилия в прах!
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
