На белоснежном запястье виднелся багровый синяк.
Цуй Цзиньчжи нахмурился, на его лице отразился сильный гнев.
— Это второй принц сделал?
Ли Шу безучастно кивнула.
Запястье сильно ныло, однако она не сердилась на Ли Яня.
Это препятствие — замена денег зерном — эр-гэ, пожалуй, не преодолеть. Через три месяца, в день, когда будет достроен канал Юнтун, Министерство налогов вновь перейдёт в руки тайцзы. Эр-гэ долгие годы усердно укреплял своё положение при дворе, и ему наконец удалось стать вровень с тайцзы, но из-за её короткой фразы всё вернулось на круги своя.
Этот синяк был заслуженным.
Ли Шу попыталась высвободить руку из пальцев Цуй Цзиньчжи, но тот держал её крепко. Не дожидаясь, пока Ли Шу потребует отпустить её, Цуй Цзиньчжи потянул её за собой в поместье.
Из-за случившегося со вторым принцем на душе у Ли Шу и так было неспокойно, и ей совсем не хотелось пререкаться с Цуй Цзиньчжи. Она с силой дёрнула рукой, но хватка Цуй Цзиньчжи не уступала хватке Ли Яня. Ли Шу стало больно, и она с раздражением спросила:
— Куда ты меня ведёшь?
Но Цуй Цзиньчжи, казалось, был недоволен ещё больше; он даже не обернулся и продолжал тащить Ли Шу вперёд. Миновав передний двор и пройдя по крытым галереям, они вошли в Западный двор. На лице Ли Шу отразилось неудовольствие, она снова попыталась вырваться, но безуспешно.
— Зачем ты притащил меня в свой двор? Если есть важные дела, обсудим их в гостиной.
Цуй Цзиньчжи по-прежнему хранил молчание.
Лишь когда они оказались в главном покое Западного двора, он разжал пальцы. Обернувшись, он увидел, что Ли Шу нахмурилась и выглядит крайне недовольной.
Эта комната была спальней Цуй Цзиньчжи, просторной, разделенной на залу и две опочивальни. Однако убранство здесь было мрачным, даже полог у кровати был иссиня-чёрного цвета — и как только ему не становилось тяжко на душе, когда он просыпался по ночам в такой обстановке.
Ли Шу потёрла запястье и, не глядя на Цуй Цзиньчжи, уставилась в пустоту.
— Зачем ты привёл меня сюда? — холодно спросила она.
С тех пор как у Цуй Цзиньчжи появилась Цин Ло, поместье разделилось на две части, и Ли Шу больше не вмешивалась в его дела. Её взгляд блуждал, она не знала, куда смотреть, боясь ненароком увидеть в этой спальне какую-нибудь вещь, принадлежащую Цин Ло.
Цуй Цзиньчжи не ответил. Он зашёл за перегородку и принялся чем-то шуршать.
Ли Шу, ожидая в зале, начала терять терпение. Она бегло осмотрелась и, не заметив никаких женских вещей, немного успокоилась. После этого она тоже прошла за перегородку.
— Что ты всё-таки хочешь сказать?
Цуй Цзиньчжи перебрал несколько коротулок на полке и наконец нашёл маленький фарфоровый флакон. Обернувшись, он произнёс:
— Ну что ты за человек такой, почему ты столь нетерпелива?
Он подошёл к стоявшей у окна кровати лохань, сел и, подняв голову на Ли Шу, сказал:
— Садись.
За окном вовсю сияла весна. Свет проникал сквозь тонкую бумагу на окнах, и тени от оконных рам падали на его лицо, в котором всё ещё угадывалось благородство и пыл его юности.
Словно поддавшись наваждению, Ли Шу послушно присела рядом.
Цуй Цзиньчжи вскинул глаза, и в них на мгновение промелькнула улыбка — казалось, ему очень по душе её покладистость. Откупорив флакон, он добавил:
— Протяни руку.
Ли Шу, не понимая, в чём дело, протянула руку — её ладонь была белой и изящной, но линии на ней казались нечётче обычного. Цуй Цзиньчжи слегка закатал её рукав, обнажив синяк на запястье, и капнул из флакона немного светло-жёлтого целебного масла.
Только тогда Ли Шу поняла его намерение.
Цуй Цзиньчжи поставил флакон, накрыл её запястье своей широкой ладонью и принялся втирать масло в синяк медленными, мягкими движениями.
Весенний свет за окном был таким ярким, будто вот-вот готов был просочиться сквозь тонкую бумагу и затопить всю комнату. Ли Шу сидела у окна, чувствуя силу его ладони, и на мгновение впала в оцепенение.
Цуй Цзиньчжи, пребывавший, судя по всему, в добром расположении духа, взглянул на Ли Шу и с улыбкой в миндалевидных глазах спросил:
— О чём задумалась?
Цуй Цзиньчжи подождал, но, не дождавшись ответа, заговорил снова, лишь бы прервать молчание:
— Слышал, Хуаншан пожаловал новому чжуанъюаню должность инспектора-цензора восьмого ранга. Это ты посоветовала Бися?
Стоило Цуй Цзиньчжи заговорить о государственных делах, как атмосфера между ними показалась Ли Шу более привычной. Она пришла в себя и кивнула:
— Да.
Цуй Цзиньчжи усмехнулся, в его голосе зазвучали шутливые нотки:
— Тогда этому молодому чжуанъюаню стоит тебя поблагодарить. Если бы не ты, его бы давно сослали в какую-нибудь глушь служить уездным начальником.
Ли Шу уже собиралась возразить: «За что благодарить? В Юйшитае он вряд ли задержится надолго», — как вдруг почувствовала исходивший от Цуй Цзиньчжи тонкий аромат османтуса.
Весенний свет вмиг померк.
Заноза по имени Цин Ло кольнула сердце — из-за неё Ли Шу провела столько бессонных ночей.
Ли Шу помолчала, а затем, криво усмехнувшись, холодно произнесла:
— Шэнь Сяо и впрямь должен меня благодарить. В былые годы он был моим фаворитом, и мы с ним познали радости облаков и дождя1. Я человек памятливый, так что теперь, разумеется, решила ему подсобить.
Рука Цуй Цзиньчжи, втиравшая масло, замерла. Опешив на мгновение, он резко схватил Ли Шу за предплечье и придвинулся к ней:
— Что ты сказала?
Когда-то Ли Шу завела фаворита лишь для того, чтобы позлить Цуй Цзиньчжи. Но после ночи плотских утех она на следующий же день узнала, что Цуй Цзиньчжи уехал вместе с Цин Ло. Оказалось, она лишь разыграла спектакль перед самой собой. Позже сердце Ли Шу остыло, и при встречах с Цуй Цзиньчжи ей было недосуг рассказывать о своих былых безрассудствах, так что он ничего об этом не знал.
Глядя на исказившееся лицо Цуй Цзиньчжи, Ли Шу подумала, что злить его — весьма приятное занятие.
Впрочем, Цуй Цзиньчжи никогда её не любил, так к чему теперь это удивление? Она, Ли Шу, никогда не была добродетельной девой, неужели он надеялся, что она будет хранить ему верность до гроба, живя как вдова при живом муже?
Смехотворно!
Ли Шу небрежно сбросила руку Цуй Цзиньчжи и сказала:
— Чему ты удивляешься? Тебе, значит, можно заводить женщин, а мне нельзя заводить фаворитов?
Холод в уголках её глаз острыми иглами вонзился в самое сердце Цуй Цзиньчжи.
*
А тот самый Шэнь Сяо, с которым Ли Шу связывало «прошлое», едва успев получить после полудня должность инспектора-цензора, на следующий же день со всем усердием приступил к своим обязанностям и подал докладную записку.
В этом докладе Шэнь Сяо со всей суровостью обличал Пинъян гунчжу:
— Погрязла в роскоши и разврате, алчна сверх всякой меры и безразлична к нуждам народа!
- Радости облаков и дождя (云雨, yúnyǔ) — иносказательное описание интимной близости. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
