Ли Шу даже немного опешила и принялась инстинктивно оправдываться:
— Нет, я не то чтобы беспокоюсь о нем… а, нет, на самом деле он меня очень даже беспокоит…
Разумеется, она беспокоилась о Цуй Цзиньчжи — он ведь был ее политическим противником!
Шэнь Сяо уставился на нее своими темными глубокими глазами, и Ли Шу мгновенно лишилась возможности оправдаться.
— Я имею в виду не «ту» заинтересованность, а «эту».
Что еще за «та» и «эта»?
Шэнь Сяо нахмурился, а Ли Шу готова была откусить себе язык. Она и сама не понимала, почему вдруг занервничала, отчего слова перестали поспевать за мыслями.
А ведь Шэнь Сяо в этот миг выглядел до того… несчастным.
Его ресницы опустились, скрывая выражение глаз, и лишь прямая линия носа спускалась к плотно сжатым тонким губам. Он выглядел одновременно и обиженным, и рассерженным.
Только тогда к Ли Шу вернулось ее красноречие:
— Цуй Цзиньчжи — самый дельный человек в подчинении тайцзы! Тайцзы очень полагается на него, поэтому я и приказала следить за ним. Пока мы держим Цуй Цзиньчжи под прицелом, мы будем знать о многих шагах тайцзы.
Ли Шу закончила говорить, но Шэнь Сяо по-прежнему хранил тяжелое молчание. Он поднял глаза и долго пристально смотрел на нее, а затем снова опустил взгляд на листок в своей руке.
Ли Шу, сбитая с толку этим непонятным поведением, не зная, злится он или радуется, подалась вперед. Привалившись к низкому столику, она беспокойно заглянула ему в лицо.
Кто бы мог подумать, что, присмотревшись, она увидит, как уголки губ Шэнь Сяо едва заметно приподнялись.
Он смеялся!
Тот укол ревности лишь промелькнул и тут же исчез; мгновение спустя Шэнь Сяо понял истинную причину «интереса» Ли Шу к Цуй Цзиньчжи.
Все-таки тот был главной опорой Восточного дворца.
Но, глядя на то, как Ли Шу перед ним отчаянно и торопливо оправдывается, Шэнь Сяо опустил глаза и намеренно не подал виду — ему хотелось подольше посмотреть, как она пытается доказать свою невиновность.
Оказывается, она тоже боится, что он рассердится.
Стоило этой мысли возникнуть, как Шэнь Сяо не выдержал: его тонкие губы дрогнули в улыбке, выдавая малую толику радости, разлившейся в сердце.
Ли Шу тут же поймала его на этом и вытаращила глаза:
— Чему ты смеешься?
Шэнь Сяо поспешно поднял записку, делая вид, что увлечен чтением:
— Я не смеюсь.
Ли Шу взмахнула рукой, выбила бумажку и ткнула в его сторону пальцем, едва не коснувшись уголка его губ:
— Тогда почему ты рот кривишь?
— …Хорошо, я и вправду только что смеялся.
— Почему?
Шэнь Сяо ответил с самым серьезным видом:
— Потому что седьмого принца похвалил Бися.
Ли Шу: …!!!
Шэнь Сяо опустил взгляд и увидел, что указательный палец Ли Шу замер прямо под кончиком его носа.
Раны на ее руках полностью зажили, корочки почти сошли, и теперь была видна новая нежно-розовая кожа, которая на фоне остальной белизны казалась чем-то инородным.
Руки, покрытые шрамами, выглядели довольно пугающе, но Шэнь Сяо чувствовал лишь щемящую боль в сердце.
Возможно, дело было в том, что Ли Шу слушалась его: когда он запретил ей пить, она не прикоснулась к вину. А может, в том, что когда он был недоволен, Ли Шу тоже поддавалась влиянию его эмоций.
Все эти детали переплелись между собой, заставив Шэнь Сяо внезапно протянуть руку и осторожно обхватить запястье Ли Шу.
Кожа у нее всегда была холодноватой.
Ли Шу вздрогнула и лишь с опозданием осознала, что ровное дыхание Шэнь Сяо касается ее указательного пальца. Она почувствовала, как от его дыхания кожа стала чуть влажной, что придало моменту какой-то невыразимый двусмысленный оттенок.
Он мягко держал ее за запястье, его пальцы были сухими и теплыми.
Ли Шу замерла лишь на мгновение, после чего тут же пришла в себя и резко вырвала руку. Его ладонь была слишком теплой, и именно поэтому ей это не понравилось.
Душевное тепло — самое пугающее чувство на свете. Оно заставляет человека тонуть в нем, а затем терять всякую волю к борьбе.
Она уже разбила себе голову в кровь о «южную стену» [1] по имени Цуй Цзиньчжи и не собиралась наступать на те же грабли со вторым человеком. Ей не нужно было, чтобы кто-то любил ее, и сама она не собиралась никого любить.
Единственное, что в этом мире остается неизменным — это вовсе не чувства, а власть и деньги.
Взгляд Ли Шу похолодел, она отстранилась и снова забилась в подушки. Она отвела глаза и уставилась в пол, не желая смотреть на Шэнь Сяо.
Первая попытка Шэнь Сяо прикоснуться к ней была прервана решительным отказом.
Его протянутая рука осталась висеть в пустоте; он не знал, стоит ли ее убрать или оставить так.
Спустя мгновение Шэнь Сяо придал своему лицу безразличное выражение, как будто это прикосновение было чистой случайностью. Он небрежно подобрал листок, выбитый Ли Шу, и медленно произнес:
— На Хуанхэ, должно быть, что-то случилось. И судя по тому, как торопится шилан Цуй, дело вряд ли ограничится пустяком.
Ли Шу прикрыла ладонью запястье, которого он только что касался, словно все еще чувствовала остатки его тепла. Ее тон стал подчеркнуто официальным:
— Я прикажу людям следить за Цуй Цзиньчжи.
Шэнь Сяо пристально посмотрел на нее:
— Если что-то прояснится, немедленно дай мне знать.
Ли Шу кивнула.
За окном по-прежнему монотонно шумел дождь, отчего в комнате становилось еще тише, а холодное отчуждение Ли Шу казалось еще более явным.
Шэнь Сяо смотрел на нее с решимостью, не желая отступать.
Она действительно была холодна и держалась на расстоянии, отчего выглядела еще более одинокой.
Он слегка кашлянул и сказал:
— Седьмой принц постепенно заявляет о себе, в будущем государственных дел станет больше, как и подножек со стороны врагов. Если что-то случится… мы все так же будем встречаться здесь?
Услышав это, Ли Шу вскинула на него взгляд, но Шэнь Сяо притворился невозмутимым, встречая ее проницательный взор.
Спустя долгое время Ли Шу кивнула:
— Хорошо.
*
Цуй Цзиньчжи покинул столицу. В докладе, поданном императору Чжэнъюаню, он, как и предполагала Ли Шу, использовал предлог о плановой проверке Хуанхэ Министерством работ, чтобы предотвратить возможные беды.
Император Чжэнъюань, естественно, не стал чинить препятствий.
Цуй Цзиньчжи скакал на быстром коне, сопровождаемый множеством стражников.
На нем был соломенный плащ, но дождь все равно нещадно хлестал его по лицу. Он утерся рукой, стряхивая воду, и продолжил путь в сторону Хэнань-дао.
В его голове все еще звучали приказы тайцзы, полученные сегодня в полдень.
Его срочно вызвали в Восточный дворец. Едва он переступил порог, как наткнулся на тонкий лист бумаги и перепуганное лицо тайцзы.
Цуй Цзиньчжи поначалу решил, что небо рухнуло, но, нахмурившись и дочитав письмо, он не выказал такого страха, как тайцзы, и ответил вполне спокойно:
— Вашему Высочеству не стоит слишком беспокоиться. Судя по письму, уровень воды в Хуанхэ резко поднялся, и часть дамб была размыта. Хотя в письме нет четких данных о масштабах бедствия, полагаю, затопило от силы несколько уездов.
В чертах его лица все еще сквозила угрюмость после развода, но в целом он оставался рассудительным — чувства не слишком повлияли на его политическую хватку.
— В прошлый раз, когда на Хуанхэ случилась беда, затопило все Хэнань-дао, и в Чжунъюане [2] повсюду были беженцы. На этот раз, по сравнению с прошлым, бедствие не кажется столь серьезным.
[1] Южная стена (南墙, nán qiáng) — обр. упрямо следовать ложному пути; «разбить голову о южную стену» означает потерпеть сокрушительную неудачу.
[2] Чжунъюань (中原, zhōngyuán) — Центральная равнина, территория в среднем и нижнем течении реки Хуанхэ, колыбель китайской цивилизации.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
