Ли Шу тотчас овладело нетерпение. Те, с кем она обычно имела дело, были сплошь старыми масляными палочками1 из императорского двора — людьми, способными в одной фразе услышать три отзвука. Она давно не сталкивалась с такими глупцами, как Цзинь Чэн, и даже не представляла, что можно быть настолько тупой.
Раз уж всё было сказано настолько прямо, а Цзинь Чэн так ничего и не поняла, Ли Шу не видела смысла объясняться дальше. С холодным лицом она зашагала прочь.
Видя, что Ли Шу снова рассердилась, Цзинь Чэн-гунчжу, не понимая, чем опять ей не угодила, робко позвала:
— Пинъян… цзецзе… — в её голосе послышались слёзные нотки.
Услышав этот робкий оклик, Ли Шу внезапно остановилась.
— Третий молодой господин из семьи Цуй, не мог бы ты… научить меня ещё чему-нибудь?
Робкая дева следовала за благородным юношей, задавая вопрос с замиранием сердца.
Третий молодой господин из семьи Цуй был самым умным человеком, которого она знала в этом мире. Он мог прочесть книгу один раз и тут же пересказать её наизусть. Он разбирался в тонкостях человеческих отношений и даже по одному лишь взгляду гостя на дворцовом пиру понимал, что тот задумал.
Он пытался учить её всему этому, но она никак не могла запомнить.
Третий молодой господин считал её глупой и, потеряв терпение, бросил учёбу и ушёл, взмахнув рукавами. Она не знала, чем обидела его, но понимала: он — её единственный путь к миру света, и она не может его потерять. Ей оставалось лишь в страхе просить прощения, преследуя его от самого заброшенного дворца. В длинных переходах она умоляла его не бросать её, дать ей ещё один шанс подняться наверх.
Ли Шу стояла на месте. Она закрыла глаза и едва слышно вздохнула.
Обернувшись, она с величайшим терпением произнесла Цзинь Чэн-гунчжу:
— Ты уже достигла возраста цзицзи, и в будущем тебя ждёт ещё много дворцовых пиров. Если не знаешь, что сказать, запомни четыре слова: осторожность и молчание.
Она сама когда-то так выживала, и Цзинь Чэн справится.
*
На следующее утро, Юйшитай.
— Хм!
Глава Юйшитая Сяо Цзян открыл лежащий на столе доклад и, лишь мельком взглянув на него, с грохотом швырнул бумагу на пол.
Шёл час Мао-чжэн. Сразу после утренней отметки чиновники Юйшитая по обыкновению собрались в главном зале, чтобы выслушать наставления своего начальника, Сяо Цзяна — это была ежедневная рутина в каждом ведомстве.
Бросив доклад, Сяо Цзян добавил:
— Подобная мазня лишь оскорбит взор Шэншана, если её подать наверх!
Почерк в разлетевшемся по полу докладе нельзя было назвать изысканным, но он был вполне аккуратным. Шэнь Сяо стоял внизу, не сводя глаз с этих строк: «Контрольный цензор Юйшитая, подданный Шэнь Сяо, почтительно докладывает…»
Он отмечался на службе в Юйшитае уже десять дней, но каждый раз, когда он писал доклад, Сяо Цзян отвергал его по одной простой причине — Сяо Цзянь считал его почерк уродливым.
Сяо Цзяню было за пятьдесят, он происходил из рода Сяо из Ланьлина — великого клана с вековыми традициями, где каллиграфия и литература всегда были на высоте. Сам Сяо Цзян считался признанным мастером каллиграфии своего времени и великолепно писал в стиле синшу.
В своё время именно Сяо Цзян был главным экзаменатором, когда Шэнь Сяо сдавал кэцзюй. Едва увидев его письмо, он, даже не вникая в суть, понял, что это не рука потомка благородного рода, и хотел было сразу скомкать работу и выбросить её в мусор.
Глаза бы не смотрели.
Шэнь Сяо стоял посреди зала, выпрямив спину, и долго хранил молчание. Под широкими рукавами его жилистые руки сжались в кулаки, но в конце концов медленно расслабились.
Шэнь Сяо наконец наклонился и подобрал доклад.
Спорить было бесполезно — дело здесь было вовсе не в каллиграфии.
Жилы Янь и кости Лю2, стили синшу и кайшу, лишу и цаошу — подобно редким книгам, прописи знаменитых мастеров были не по карману выходцам из скромных домов.
Различие между влиятельными кланами и бедняками никогда не заключалось лишь в деньгах.
Шэнь Сяо видел почерк Сяо Цзяна. В докладах, которые тот подавал Шэншану, каллиграфия была летящей и изысканной, подобно плывущим облакам и текучей воде. Такого почерка Шэнь Сяо не достичь за всю жизнь, ведь за спиной Сяо Цзяна стояли столетия утончённого наследия рода Сяо из Ланьлина.
Сяо Цзян сидел в кресле тайши и, видя, что Шэнь Сяо молчит, словно столб, нетерпеливо махнул рукой:
— Ступай, ступай. Сначала научись писать как следует, а потом берись за доклады!
— …Слушаюсь.
Шэнь Сяо ответил и, сжимая доклад так, что побелели кончики пальцев, перешагнул через порог.
Он стоял в коридоре, глядя на солнце, висевшее над восточной стеной. Час Мао — время рассвета, но сегодня погода была скверной: восходящее светило выглядело угасающим, словно на закате.
С того момента, как он подал жалобу на Пинъян-гунчжу Ли Шу, прошло уже десять дней. Но за это время, если не считать визита самой Ли Шу, от того человека, на чьё внимание он надеялся, не было никаких вестей.
Может быть, новости доходят слишком медленно, и тот ещё не знает о его поступке?
Нет, это невозможно, ведь его адресат — принц, способный на равных соперничать с тайцзы.
Шэнь Сяо закрыл глаза, не желая думать о другой возможности: тот, кому он хотел выразить преданность, презирает его и не желает брать на службу простого выходца из низов, не имеющего ни власти, ни связей.
Это был единственный способ изменить его судьбу при дворе. И если этот план провалится, что же ему тогда делать?
***
- Старые масляные палочки (老油条, lǎo yóutiáo) — образное выражение для обозначения хитрых и изворотливых людей, имеющих большой жизненный опыт. ↩︎
- Жилы Янь и кости Лю (颜筋柳骨, yán jīn liǔ gǔ) — каллиграфический термин, обозначающий сочетание силы и структуры письма, по именам мастеров Янь Чжэньцина и Лю Гунцюаня. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
