Когда эти слова сорвались с его губ, Ли Шу вдруг рассмеялась, словно услышала величайшую шутку в поднебесной.
— Шэнь-дажэнь, одна рыбина в обмен на десять тысяч дань [1] зерна — ты только подумай, где в поднебесной видана такая выгодная сделка?
Она улыбнулась. — Бэньгун просто подшутила над тобой.
— Шэнь-дажэнь и впрямь забавный человек, раз смог поверить в такое. Уж не заучился ли ты до глупости за долгие годы у холодного окна?
Шэнь Сяо резко вскинул взгляд, и его яростно вскинутые брови, словно клинок, полоснули прямо перед ресницами Ли Шу.
Ли Шу увидела, как в нём внезапно поднялся гнев, и, изогнув губы в улыбке, не только не выказала раскаяния, но и добавила:
— Шэнь-дажэнь, теперь бэньгун передумала и не хочет выдавать тебе зерно.
— Ах да, за ту рыбу, что ты поймал, бэньгун не возьмет с тебя денег. Считай это… наградой.
Наградой за что?
За то, что он её позабавил!
Под широкими рукавами Шэнь Сяо сжал ладони в кулаки, на руках вздулись вены, а линия челюсти напряглась, словно он вот-вот сорвётся.
— Но сегодня я передумала и больше не желаю рекомендовать тебя на должность.
— Это награда за то, как ты проявил себя прошлым вечером.
Три года назад принцесса Пинъян точно так же унизила его.
Три года спустя она сделала это снова.
Взгляд Шэнь Сяо мгновенно похолодел.
После долгого молчания он, не проронив ни слова, вдруг развернулся и пошёл прочь.
Ли Шу, увидев, что он уходит, поспешно окликнула: — Шэнь-дажэнь, куда же ты? Бэньгун вовсе не говорила, что зерна точно не будет. На самом деле, дам я его или нет, зависит лишь от моего настроения.
— Если Шэнь-дажэнь всё ещё хочет те тридцать тысяч дань зерна, то почему бы тебе не… умилостивить бэньгун, чтобы я стала довольна?
Шэнь Сяо остановился у входа в павильон и обернулся. На его лице, только что застывшем в суровости, теперь появилась тень улыбки, отдававшей холодом и чем-то иным.
— Как принцесса желает, чтобы сягуань её умилостивил?
Его голос был холодным и низким. Он говорил на чистом гуаньхуа, но в конце слов порой слышался едва уловимый южный акцент, от которого он так и не смог избавиться.
Слово «умилостивить» в его устах прозвучало для Ли Шу с каким-то особым, почти нежным привкусом.
Ли Шу нахмурилась.
Только что она сама правила этой сценой, но теперь всё словно переменилось.
Ли Шу похолодевшим тоном спросила: — Шэнь-дажэнь, ты всё-таки хочешь получить зерно или нет?
Шэнь Сяо стоял у дверей павильона, и до неё донёсся его резкий голос: — Разумеется, хочу. Но не стоит утруждать Ваше Высочество.
Он усмехнулся: — У сягуань есть свои способы.
Сказав это, он развернулся и ушёл.
*
Когда Шэнь Сяо вышел из поместья принцессы Пинъян, солнце уже склонилось к западу.
Выйдя за красные ворота, он остановился у подножия ступеней и обернулся, глядя на табличку над входом в поместье. Мгновение спустя в его глазах блеснула холодная решимость человека, идущего ва-банк. Он подобрал полы длинного халата и сел в паланкин.
Принцесса Пинъян ни за что не отдаст ему зерно добром.
Шэнь Сяо направился прямиком в ведомство налогов.
В ведомстве налогов сейчас становилось всё жарче: суета и паника нарастали, все метались, как безголовые мухи, в ожидании конца шестого месяца — словно приговорённые к смерти, смотрящие, как на их шее затягивается петля.
Даже самая искусная хозяйка не сварит каши без риса [2]. В амбарах было пусто, но отовсюду тянулись руки, требуя у ведомства налогов зерна. Все в ведомстве были на взводе, и на Шэнь Сяо, отвечавшего за сбор провианта, смотрели без всякой приязни.
Едва Шэнь Сяо переступил порог ведомства, как ему навстречу вышел коллега. Увидев, что Шэнь Сяо пришёл с пустыми руками, он язвительно бросил: — Шэнь-дажэнь, и где же зерно?
Шэнь Сяо поднял глаза и увидел на его лице нескрываемую насмешку.
С тех пор как начался сбор зерна, Ли Янь проявлял к Шэнь Сяо необычайное внимание, чем вызывал сильное недовольство чиновников ведомства всех рангов. Теперь же, видя, что Шэнь Сяо служит здесь уже почти три месяца, но так ничего и не добился, а дело со сбором зерна вот-вот провалится, они, конечно, не упускали случая подлить масла в огонь.
Шэнь Сяо взглянул на него и вдруг слегка улыбнулся: — Завтра зерно будет.
Слова прозвучали негромко, но непреклонно, словно разрубая железо.
Коллега оторопел и хотел было расспросить подробнее, но Шэнь Сяо, не обращая на него внимания, зашагал вперёд и быстро скрылся за поворотом.
Глядя ему в спину, чиновник тихо сплюнул.
— Завтра? Спит и видит.
У всех семей, у которых можно было собрать зерно, его уже забрали. Остальных трогать нельзя — все они верные люди тайцзы. Кто им даст взаймы?
У Шэнь Тицзюй, верно, рассудок помутился!
Шэнь Сяо прошёл в главный зал и после поклона сразу перешёл к делу, обратившись к министру, сидевшему за столом: — Сягуань просит выделить пятьсот шивэй.
Министр нахмурился: — Зачем?
Шэнь Сяо выдержал паузу и четко выговорил два слова: — Перевозить зерно.
Слова упали веско, словно разрубая железо.
Пятьсот шивэй для перевозки зерна?
Министр содрогнулся. Это означало, что количество зерна огромно — не менее нескольких десятков тысяч дань.
Те, у кого можно было вытребовать столько зерна, были фигурами, от одного шага которых содрогался Чанъань. Каждый из них был «крепким орешком», и каждый был тысячей нитей связан с тайцзы.
Как Шэнь Сяо удалось добыть зерно у таких людей?
Министр подался вперёд: — Чьё зерно будем везти?
Кто предал тайцзы и решил переметнуться к второму принцу?
Почему он не учуял ни малейшего дуновения такой великой бури в императорском дворе?
— Кто это?
Шэнь Сяо холодно усмехнулся.
Сквозь оконную решетку с узором «долголетие» он словно снова слышал голос Ли Шу из павильона.
— Всё равно в эти дни тоскливо, почему бы не позабавиться над ним, используя зерно как приманку.
Шэнь Сяо крепко сжал кулаки.
Она хочет забавляться, но пусть посмотрит, кого она дразнит: пса или волка.
— Министру не стоит расспрашивать, а сягуань ничего не скажет. Если у сягуань будет пятьсот шивэй, завтра зерно будет доставлено.
— За все последствия сягуань ответит сам, и это ни на йоту не коснётся других!
[1] десять тысяч дань (一万石, yī wàn dàn) — мера объёма зерна, составляющая в разное время от 60 до 100 литров; здесь — огромное количество провианта.
[2] Даже самая искусная хозяйка не сварит каши без риса (巧妇难为无米之炊, qiǎofù nán wéi wú mǐ zhī chuī) — китайская поговорка о невозможности сделать что-либо при отсутствии необходимых средств.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
