Когда, приняв обличье нищего странника, он расспрашивал так свою сужденную добычу, она открыла мнимому святому мужу историю своей жизни.
— Он мой гость, — подумала она, — и я должна ответить, дабы избежать его проклятия:
— Я — дочь благородного отца, Джанаки, царя прекрасной Видехи. Да пребудет с тобой благо! Имя моё — Сита, возлюбленная супруга Рамы.
Двенадцать зим я счастливо провела со своим господином в богатом доме рода Рагху, и все земные радости были моими.
Двенадцать приятных лет пролетели, и тогда советники убедили царя людей провозгласить Раму, господина моего, соправителем его древнего царства.
Но едва начались обряды посвящения сына Икшваку, царица Кайкейи, почтенная дама, потребовала от своего господина исполнения старого обещания.
Напомнив о прежних заслугах, она вынудила его исполнить новую просьбу: изгнать Раму в глушь и вместо него возвести на престол её дитя.
Эту двойную просьбу она настойчиво обратила к нему, лучшему и правдивейшему из царей:
— Не сомкну я глаз, не буду ни есть, ни пить, ни знать покоя. Смерть моя наступит в сей же день, если Рама будет помазан на царство.
Пока она говорила так в завистливом гневе, престарелый царь, отец моего мужа, умолял её подобающими словами, но она была холодна и глуха к любым мольбам.
Дней моих ещё мало: восемнадцать лет жизни я видела, а Раме, лучшему из живущих, исполнилось двадцать пять —
Рама великий и кроткий, повсюду прославленный как чистый и истинный, большеглазый, могучерукий и статный, с нежным сердцем, пекущимся о каждом.
Но Дашаратха, сбитый с пути женской хитростью и властью страсти, движимый сильной любовью к ней, отменил обряды посвящения.
Когда мой Рама, надеясь на обещанную милость, пришел к отцу, царица Кайкейи в смущении обратилась к моему господину с такими краткими словами:
— Слушай, сын Рагху, слова твоего отца: «Я передаю сегодня в руки Бхараты эту древнюю землю, свободную от всех врагов. Уходи из дома, который более не твой, и живи в лесах четырнадцать лет. Живи в лесу и храни мою честь чистой от пятна лжи».
Тогда Рама ответил, не ведая страха:
— Да будет так, как ты сказала.
И добавил он, верный своим клятвам и повинуясь супруге Дашаратхи:
— Я не приму предложенное царство, чтобы остались истинными слова, сказанные им.
Так, благородный брахман, Рама сохранил верность своему обету с твердой волей.
И доблестный Лакшмана, прославленный брат его от младшей матери, смелый победитель в смертельной схватке, пожелал сопровождать Раму в его пути.
Сердце его было устремлено к суровым обетам, и он, юный отшельник, сплел волосы в узел и облачился в одежды лесных старцев.
Затем, охраняя нас своим луком, он отправился в путь вместе с Рамой и со мною.
Лишенные царства и дома хитростью царицы Кайкейи, связанные суровыми религиозными обетами, мы укрылись под сенью лесных ветвей.
Ныне, о лучший из брахманов, мы ступаем по этим бездорожным краям, темным и грозным.
Но приди, подкрепи душу и отдохни здесь недолго как почетный гость, ибо господин мой скоро вернется с новыми лесными дарами,
С богатой добычей — олениной или тушей крупного вепря, поверженного его рукой.
А пока, о незнакомец, внемли моей просьбе: назови свое имя, свой род и происхождение, и поведай, почему ты бродишь в лесу Дандака в одиночестве?
Так расспрашивала Сита, супруга Рамы. И тогда раздался яростный ответ незнакомца:
— Повелитель легионов великанов, тот, от кого бегут небесные воинства, ужас преисподней, земли и небес — я Равана, царь ракшасов.
Теперь, когда я вижу твой золотой стан, облаченный в янтарные шелка, любовь моя, о ты, само совершенство, ко всем моим женам угасла и остыла.
Тысяча прекраснейших женщин, увезенных из многих земель, украшают мой дом.
Но приди, о прекраснейшая из женщин, стань царицей над ними всеми и надо мной.
Мой город Ланка, славный град, взирает вниз с чела горы
— Там, где океан своим блеском и пеной неистово бьется о берега моего островного дома, со мною, о Сита, будешь ты бродить в восторге по тенистым рощам, и твое счастливое сердце не сохранит нежных воспоминаний об этой жизни, полной страданий. В нарядных одеждах, блестящей толпой, пять тысяч дев будут стоять вокруг тебя и служить тебе по твоему знаку и мановению, если ты, прекрасная Сита, согласишься стать моей.
Тогда вспыхнул ее благородный гнев, и так ответила она:
— Меня, меня, жену Рамы, того львиного владыки с могучими, как у льва, членами, сильного, как море, твердого, как скала, подобного Индре в пылу битвы! Владыку каждого благого знака, славу его княжеского рода, подобного прекрасному дереву Бодхи, крепкому и высокому, благороднейшего и лучшего из всех, Раму, наследника счастливой судьбы, который свято хранит свое слово, владыку с львиной походкой, обладателя могучих рук и широкой груди, Раму, воина-льва, чей лик, светлый, как луна, не омрачит никакой страх, Раму, господина своих обузданных страстей, любимца, которого обожал отец, — меня, меня, верную и любящую супругу Рамы, царевича неувядающей славы — меня ты тщетно желаешь склонить к любви? Шакал домогается львицы! Похитить у солнца его сияние — вот на что ты надеешься, желая коснуться жены владыки Рамы.
Ха! Ты видел золотые деревья — знак, который предстает перед взорами умирающих, раз ты, устав от жизни, ищешь любви жены Рамы. Глупец! Неужели ты посмеешь вырвать у голодного льва его окровавленную добычу или извлечь ядовитый клык из грозной пасти змеи? Что, хочешь ты ничтожной рукой поколебать гору Мандару, возвышающуюся над землей, поднести яд к своим губам и счесть смертную чашу безвредным питьем? Иглой коснуться своего глаза, приставить бритву к языку — ты, кто желает осквернить нечестивым прикосновением жену, которую так любит Рама?
Пусть на шею твою повесят жернов, и ты переплывешь море от края до края; или, воздев обе руки к небесам, сорвешь с небосвода солнце и луну; или прижмешь к груди, завернув в одежды, пылающее пламя — и то это не так безумно, как мысль заполучить дорогую жену Рамы, не знающую греха. Глупец, что в тщетном стремлении мечтает обрести любовь супруги Рамы, идет темным и отчаянным путем по остриям железных кольев.
Как океан — журчащему источнику, лев — лисице, царь всех птиц, парящих в вышине — презренному ворону, как золото — свинцу малой цены, как рисовый отвар — божественной Амрите, небесному напитку, что вкушают в раю, как благоуханная сандаловая пыль — грязи, пачкающей наши стопы, тигр — кошке, белый лебедь — сове, павлин — водяной птице, орел — летучей мыши, таков мой господин в сравнении с тобой. И когда он с луком и стрелами, могучий, как сам Индра, увидит своего врага, вооруженного для убийства, ты, обреченный на смерть, подобно мухе, припавшей к маслу на алтаре, выронишь кусок из своих уст и потеряешь свою едва добытую жертву.
Так с высоким презрением бросала госпожа разящие стрелы своего языка, горькие слова, что пронзали и жалили ночного странника. Она умолкла. Ее нежные щеки побледнели, силы оставили ее, и, подобно банановому дереву в бурю, она задрожала от ужаса.
Он, страшный, как Смерть, стоял рядом и свирепым, торжествующим взором наблюдал за страхом, сотрясавшим ее тело. Чтобы еще больше напугать госпожу, он перечислил все свои победы, провозгласил свои титулы, свое происхождение и имя.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
