Словно гордое древо под натиском бури,
Доблестный Бали был повержен наземь;
Там, во прахе, простертый, он лежал,
Облеченный в сияние сверкающего золота,
Словно поверженное знамя великого Бога, правящего небесами, лежал на земле владыка, которому повиновались племена ванаров. Его страна, став мрачной, точно безлунное небо, более не носила свой радостный облик.
И хотя в пыли и грязи было распростерто тело благородного Бали, жизнь и доблесть, мощь и величие все еще не покидали свою возлюбленную обитель.
Золотая цепь, украшенная драгоценными каменьями — редчайший дар Шакры, — все еще хранила ему жизнь и не давала тлену похитить силу и свет его красоты.
От этой цепи божественной работы его смутное тело исходило сиянием, словно темная туча в конце дня, озаренная закатным солнцем.
Когда герой пал, сраженный в битве, вдаль разлился тройной свет — от его членов, от цепи и от стрелы, что пила его кровь, пока воин оседал на землю.
Неотвратимая стрела, пущенная из великого лука Рамы, принесла высшее блаженство и осветила путь в нетленные миры Брахмы.
Рама и Лакшмана подошли ближе, чтобы взглянуть на павшего могучего врага, сына Махендры, храброго и отважного монарха в золотой цепи.
С сияющим лицом и золотисто-карими глазами, с широкой грудью и руками немыслимой мощи, он был подобен владыке Махендре, свирепому в бою, или непобедимой силе Вишну.
Ныне он пал, подобно Яяти, изгнанному с небес, когда исчерпался запас его заслуг; подобно яркому пламени, что бледнеет и гаснет; подобно великому солнцу, зажигающему небеса, обреченному пасть в час общего конца, когда время завершится и все обратится в прах.
Увидев, что Рама и Лакшмана приближаются, раненый Бали обратился к сыну Рагху с суровыми словами, на которых лежала печать святой справедливости:
— Какую славу можешь ты стяжать, сразив того, кто не бился с тобой лицом к лицу, чья тайная рука повергла меня, пока я яростно сражался с врагом?
— Уста каждого воспевают твою славу, отпрыска королевского рода, верного обетам, благороднейшего из смертных, наделенного всеми добрыми дарами и милосердием.
— Того, чье чуткое сердце способно сострадать горю и радоваться благополучию каждого существа; чья грудь полна высоких устремлений, кто знает закон долга и никогда не восстает против него.
— Хвалят твою доблесть, терпение, сострадание, твою твердость, самообладание и правдивость; твою руку, готовую обуздать грех, и все добродетели княжеской души.
— Я думал обо всех этих твоих дарах и о славе древнего рода; я пренебрег слезами моей Тары, я встретил Сугриву, и мы вступили в бой.
— О Рама, до этого рокового утра я верил, что ты наверняка посчитаешь ниже своего достоинства ударить меня, пока я бьюсь со своим врагом, и не ожидал удара от чужака.
— Но теперь открылось твое злое сердце — словно зияющий колодец, заросший травой. Ты носишь знак добродетели, но коварство и подлейший грех оскверняют твою душу.
— Я не распознал в тебе предательского огня, грешника в одеждах святого; и не думал я, что ты будешь лишь тщетно выставлять напоказ облик и одеяние праведности.
— Ни в огражденном стенами городе, ни на открытой земле ты никогда не терпел обид от моей руки, и тебе не в чем упрекнуть меня. За что же тогда убит безвинный?
— Я веду свою безобидную жизнь в лесах, питаюсь лесными плодами и кореньями. Я искал своего недруга на поле боя и никогда не сражался с тобой, о Рама.
— На твоем теле, о царь, я вижу одежды отшельника; но как может подобный тебе, происходящий из гордого рода древних царей, под маской прекрасной добродетели бесчестить своих предков столь низким поступком?
— Твой род берет начало от Рагху и славится делами благочестия; почему же ты, грешник в святых одеждах, бродишь по этой глуши?
— Истина, доблесть, незапятнанная справедливость, рука дающая и не знающая скупости, мощь, карающая грешника, приносят государю его величайшую славу.
— Мы же живем здесь, в лесах, о царь, питаясь кореньями и плодами, что даруют нам ветви.
— Таков удел нашего безобидного рода, определенный природой: ты же — человек, облеченный высшей властью. Серебро, золото и земли навлекают яростные нападения и удары грабителей, но неужели ты мог возжелать это дикое прибежище, ягоды и плоды, которыми мы питаемся? Не подобает могущественным царям ступать на усыпанную цветами тропу, ведомым лишь жаждой удовольствий. Их удел — рука, карающая грех, их дар — мягкая милость, способная расположить к себе и победить; непоколебимая воля, направляющая государство, и мудрое покровительство добрым и великим. Вечно славны цари, что сочетают эти искусства, никогда не смешивая их.
— Но ты слаб и скор на гнев, непостоянен и раб своих желаний. Ты втаптываешь долг в пыль, и лишь в луке твоем вся твоя надежда. Тебя не заботит благородная цель, и к добродетели ты относишься с презрением, пока каждое из чувств влечет тебя, своего пленника, следовать переменчивым законам наслаждения. Я не обидел тебя ни словом, ни делом, но истекаю кровью от твоей смертоносной стрелы. Что скажешь ты среди добродетельных, дабы смыть это несмываемое пятно? Цареубийца, безбожник, тот, кто упивается кровью и резней, кто губит брахмана или корову, кто вступает в беззаконный брак, презирая право старшего брата,
кто дерзает взойти на ложе своего Учителя, скупец, соглядатай и вероломный друг падут в ад для грешников. Шкуру мою не наденет святой, кости мои и волосы бесполезны для тебя; и убитое тело мое не может стать пищей для таких подвижников, как ты. Человек может убивать этих пятипалых существ и питаться павшей добычей: может погибнуть закованный в броню носорог и вместе с зайцем послужить ему пищей. Он может убивать и есть игуан, мясо дикобраза и черепахи.
— Но все мудрецы почитают за грех прикасаться к моим костям, волосам и коже. Мою плоть им есть не дозволено; и я, о Рама, умираю бесполезной добычей. Напрасно Тара взывала к разуму, ее советы пали на глухие уши. Я пренебрег ее словами, хоть были они правдивы и сладостны, и бросился сюда навстречу своей судьбе. Увы земле, которой ты правишь! Она не находит защиты у тебя, господин, заброшенная, словно благородная дама подлецом-мужем, потерявшим стыд. Малодушный трус, лживый и подлый, чья жестокая душа радуется обману, неужели Дашаратха, благороднейший из царей, мог породить столь низкое и ничтожное существо? Увы! Словно слон в обличье Рамы, в безумном порыве страсти сбросивший путы закона, что сдерживали его, слишком неистовый, чтобы чувствовать острие стрекала долга, ты напал на меня исподтишка, и я падаю замертво под твоей убийственной поступью.
— Как, запятнанный этим моим позорным поражением, посмеешь ты говорить там, где встречаются достойные люди, когда каждый язык будет клеймить этот постыдный поступок острой укоризной? Такую геройскую силу и доблесть, проявленную лишь против невинного, ты не доказал в мужественном споре с тем, кто похитил твою жену. Если бы ты сразился в открытом поле и встретил меня смело, не таясь, в тот же день судьба твоя была бы решена, и ты, сраженный этой рукой, отправился бы в чертоги Ямы. Напрасно я боролся: пораженный тобой, я пал от руки, которой не видел. Так змея за прошлые грехи кусает спящего, который больше не проснется. Ты убил врага Сугривы и тем исполнил желание его сердца; но, Рама, если бы ты первым пришел ко мне и поведал о надежде, что лелеяла твоя душа, в тот же день я вернул бы Митхильскую госпожу ее супругу; и, сковав Равану цепью, положил бы его к твоим ногам живым.
— Да, будь она в глубинах ада скрыта
Иль бездной океана поглощена,
Я б по следам её пошёл бесстрашно
И спасённую госпожу вернул,
Как Хаягрива
594
вывел некогда
Из преисподней белую Ашватари.
595
— То, что когда мой дух в полет взовьётся,
Сугрива воцарится — справедливо и верно.
Но сколь несправедливо, о царь, что я,
Сражённый твоей вероломной рукой, здесь должен лежать.
Смирись же, сердце: дольний этот мир
Во власти тёмной всевластной Судьбы.
Царство утрачено и обретено;
Встречай вопрошающих метким ответом.
596
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
