— Ты… — Чжао Лин в ошеломлении уставился на Фу Тинъюнь.
Он и помыслить не мог, что умная, красивая, уверенная в себе, жизнерадостная и великодушная юная госпожа из рода Фу способна ревновать, изнывать от зависти и дойти до состояния, когда не в силах сдержать саму себя!
И все это… из-за него?
В глубине его души внезапно забурлил неописуемый порыв, готовый в любое мгновение хлынуть через край и затопить его с головой.
Он невольно сделал шаг вперед.
Под его сапогами звонко заплескалась вода.
Чжао Лин вздрогнул.
Она стояла в реке просто потому, что из-за зноя хотела освежиться? Или же это выражение непреклонного решения: «Коль чиста вода Цанлан — в ней омою ленты шляпы; коль грязна вода Цанлан — омою в ней ноги»1?
Если первое, то почему в этих словах, звучащих словно исповедь, нет ни капли женской стыдливости и нежности? А если второе…
Несмотря на палящий зной и сотню ли, его спину внезапно обдало ледяным потом.
Не потому ли она смогла без остатка открыть перед ним свою душу?
Она уже решила оставить все прошлое позади, и потому — будь то смущение или сладостные чувства — могла говорить обо всем прямо, будто в час окончательного прощания… Когда нет будущего и больше не нужно заботиться о том, понравишься ты человеку или вызовешь отвращение, откуда-то берется решимость.
Что же он упустил?
О чем он забыл?
В голове у Чжао Лина все смешалось, мысли кружились беспорядочным калейдоскопом, но он никак не мог нащупать нить.
Однако многолетний опыт принятия решительных решений на поле боя подсказывал ему: сейчас главное — не выяснять, кто прав, а кто виноват, и не искать причины, а удержать её подле себя и развеять страх в её сердце.
— Ты всё неправильно поняла! — поспешно произнес он, не скрывая тревоги на лице. — Когда Тан-гунян пришла ко мне, я вместе с несколькими байху находился в Минхэ, где мы обсуждали подготовку к зиме, и вернулся только вчера. Узнав о цели её визита, я сразу же ответил отказом. Но почтенный Тан в свое время оказал мне благодеяние, а теперь, когда он скончался и Тан-гунян осталась без опоры, я не мог сделать вид, будто меня это не касается. Я пообещал ей найти посредника, с чьим мнением считаются в роду Фэн. Но раз уж я дал тебе слово поступить на военную службу, я порвал с прошлым навсегда и никогда больше не стану вмешиваться в прежние дела…
Чжао Лин нисколько не изменился.
Если он давал обещание, то непременно сдерживал его.
За каплю пролитой благодати он готов был отплатить бурлящим истоком.
Изменилась она сама.
Фу Тинъюнь почувствовала, как глаза щиплет от подступающих слез.
— Нет, нет, нет, — она отвернулась, не в силах видеть искренность в его взгляде. — Я говорю не о Тан-гунян, я говорю о себе… Сегодня это Тан-гунян, завтра может появиться Ли-гунян, а послезавтра — Ван-гунян… Я просто не могу подавить эту тревогу в своей душе…
— Ты… — Чжао Лин широко раскрыл глаза.
Фу Тинъюнь закусила губу, устремив взор на алый закат на краю неба.
Между ними воцарилась молчаливая пауза.
— Если… я говорю «если», — медленно заговорил Чжао Лин, и в его глазах промелькнула едва заметная искра, тут же сменившаяся глубокой ясностью, — если бы на моем месте был другой человек, ты поступала бы так же?
Фу Тинъюнь подняла голову и с изумлением посмотрела на Чжао Лина.
Выражение его лица было суровым, а взгляд — предельно серьезным, будто ответ на этот вопрос был для него вопросом жизни и смерти.
Ее сердце невольно забилось частой дробью.
Что… что он имеет в виду?
В душе без всякой причины суматошно смешались мысли.
— Конечно… н-нет! — с запинкой произнесла она. — Среди служанок, входивших в мое приданое, тоже были те, кому предназначалось стать служанками-тунфан2…
Не успела она договорить, как с размаху очутилась в горячих объятиях.
Незнакомый и вместе с тем до боли знакомый запах, твердая грудь, столь несхожая с ее собственной нежностью, заставили ее после мгновенного оцепенения осознать случившееся: Чжао Лин… он обнимает ее!
— Ты… — Лицо Фу Тинъюнь вспыхнуло, словно охваченное пламенем. Она в панике попыталась оттолкнуть Чжао Лина, но его руки сомкнулись вокруг нее, точно железный обруч, не давая двинуться с места.
— Ты… немедленно пусти! — сгорая от стыда и гнева, закричала Фу Тинъюнь, изо всех сил упираясь ладонями в его грудь.
Именно потому, что это был он, она не могла этого вынести! Не означало ли это, что для нее он — единственный и неповторимый?
Ответ Фу Тинъюнь заставил Чжао Лина почувствовать себя на седьмом небе от счастья.
Даже прежнее расстояние между ними казалось теперь невыносимым, и он сжал Фу Тинъюнь в объятиях еще сильнее.
Ее невероятно мягкое тело, ее теплое дыхание с тонким ароматом — все это было новым для него и пьянило разум. Он невольно сжимал ее все крепче и крепче… так, будто они могли слиться воедино. Лишь когда до его слуха долетел ее сердитый, прерывистый от гнева оклик, он внезапно осознал свое бесчинство и в смятении мгновенно разжал руки.
Фу Тинъюнь дважды пытаясь вырваться, не смогла сдвинуть его и с места, и уж точно не ожидала, что один ее строгий окрик заставит Чжао Лина тут же отпустить ее.
Один изо всех сил толкнул, а другой поспешно разжал объятия…
- Песня о реке Цанлан (沧浪之水 / Cānglàng zhī shuǐ) — знаменитый цитата из поэмы «Рыбак» (собрание «Чуские строфы» / 楚辞), ставшая афоризмом. Означает умение мудреца принимать обстоятельства такими, какими они есть (если мир чист — польза от него велика, если грязен — надо просто оберегать себя), но в данном контексте выражает бескомпромиссный выбор героини: либо полная верность и чистые чувства, либо окончательный разрыв.
↩︎ - Служанка-тунфан / Служанка с доступом в покои (通房丫头 / tōngfáng yātou) — особая категория служанок в традиционном Китае. Девушка из личной свиты невесты, жившая в комнате, соединенной дверью с покоями господ (отсюда название «тунфан» — буквально «сквозная комната»). Она помогала по хозяйству и одновременно имела право на интимную связь с хозяином, фактически являясь неофициальной наложницей низшего ранга.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
