Она невольно подошла к небольшому домашнему алтарю с изваянием Шакьямуни, сложила ладони в молитвенном жесте, прикрыла глаза и шепотом вознесла молитву: «Молю Будду уберечь моего супруга и даровать исполнение всех его помыслов…»
Но когда Фу Тинъюнь увидела, как в имение плечом к плечу входят Чжао Лин, на лице которого сквозило лёгкое недовольство, и с трудом скрывающий торжество Мо И, её сердце болезненно сжалось, и она не удержалась от печальной усмешки.
Мо И, однако, ничего не замечая, с самодовольством обратился к ней:
— Ну как? Разве я, как старший брат, плох? Чуть что хорошее случится — ни за что не забываю о брате Хучэне!
— Хучэнь? — Фу Тинъюнь с изумлением взглянула на Чжао Лина.
Чжао Лин не успел и слова сказать, как Мо И уже залился громким хохотом:
— Ну как? Отличное второе имя, верно? А самое главное — его лично пожаловал Государь! Сегодня утром в боковом павильоне дворца Цяньци Император дал это имя прямо в присутствии сановников Внутреннего секретариата! А Великий секретарь Шэнь угодливо лично написал эти два иероглифа. Свиток сейчас у Ань Синя! — С этими словами он громко крикнул: — Ань Синь! Покажи свиток с иероглифами Великого секретаря Шэня своей хозяйке — ваша госпожа ведь родом из образованной семьи! — После чего с улыбкой повернулся к Фу Тинъюнь: — А если вдруг тебе не понравится, сможешь отнести свиток в лавку каллиграфии на улице Цзядао. Говорят, каллиграфия Великого секретаря Шэня сейчас идёт по десять лянов за свисток — пока он всё ещё во Внутреннем секретариате, лучше выгодно продать!
Какое бы недовольство ни таилось в душе Фу Тинъюнь, от этих шутливых речей Мо И оно мгновенно рассеялось, да и сама весть о том, что Император лично пожаловал Чжао Лину второе имя, была радостным событием.
Она не удержалась и тихо фыркнула от смеха, после чего повернулась и велела Чжэньчжу подать им чаю.
Мо И воспользовался моментом и заговорил:
— Семьями мы уже совсем близкие люди, отчего ты всё зовёшь меня «генерал Мо» да «генерал Мо»? Не лучше ли вслед за ребёнком звать меня просто дядей?
Фу Тинъюнь бросила взгляд на Чжао Лина. Увидев, что тот едва заметно кивнул, она с улыбкой присела перед Мо И и почтенно назвала его «дядей».
Мо И раскатисто расхохотался и обратился к молчавшему Чжао Лину:
— А не породниться ли нам ещё крепче? У меня четверо парней, выбирай любого, кто по душе — отдадим твою дочку за моего сына!
Фу Тинъюнь замерла от испуга.
Разве можно так опрометчиво распоряжаться браком детей?
Она сама была тому живым примером!
— Ты что, пьян? Что за хмельной бред ты несёшь? — ничуть не церемонясь, оборвал его Чжао Лин. — Давай лучше обсудим, как мы станем действовать, когда примем назначения в Сюаньтуне. — Боясь, как бы Мо И не сболтнул ещё чего лишнего, он велел Фу Тинъюнь: — Брат Мо останется у нас на ужин.
Фу Тинъюнь отозвалась и удалилась.
Когда они проводили Мо И, супруги уселись на широком кане у окна во внутренних покоях, чтобы поговорить наедине.
— Когда Император давал мне личную аудиенцию, он сказал, что хотя Цинь Фэйюй и обладает непревзойдённым боевым искусством, но командовать войсками и вести сражения одной лишь отвагой нельзя, — сурово произнёс Чжао Лин. — Мне велели учиться у Мо И искусству ведения войны и построению боевых порядков, чтобы в будущем я смог самостоятельно возглавлять армии.
Цинь Фэйюй был телохранителем Императора ещё в бытность того фаньваном, а затем снискал великие заслуги при его восшествии на престол, получив должность заместителя командующего гарнизоном Датун.
Фу Тинъюнь ужаснулась:
— Неужели господин Цинь…
Чжао Лин понизил голос:
— Император отозвал его обратно в столицу и назначил главой гвардии Тэнцзивэй.
Фу Тинъюнь отерла холодный пот со лба:
— Получается, тебя в будущем могут перевести в Датун?
Заметив, как она нервничает, Чжао Лин решил разрядить обстановку и с улыбкой спросил:
— Ты так уверена, что у меня всё получится?
— Если у тебя не получится, то у других и подавно не выйдет! — Фу Тинъюнь выпрямила спину, проговорив это с гордостью и твёрдой уверенностью.
Чжао Лин рассмеялся, но тут же улыбка сошла с его лица:
— Император повелел нам выехать сразу после Праздника середины осени… Так что все домашние заботы снова полностью лягут на твои плечи… — В его глазах выразилось глубокое чувство вины.
— Достойный муж должен стремиться к великим свершениям во всех четырёх сторонах света, — поспешно проговорила Фу Тинъюнь. — Разве там будет тяжелее, чем нам было в Чжанъе?
— И то правда, — Чжао Лин снова улыбнулся и попытался утешить её: — К тому же каждый год я буду приезжать в столицу с докладом о службе и смогу проводить дома по нескольку дней…
Но ведь они более не смогут видеться каждый день, как сейчас…
Хотя разлука ещё не наступила, от одной лишь мысли об этом у Фу Тинъюнь слезы подступили к глазам… Не желая показать Чжао Лину свою слабость и вселить в него тревогу, она прижалась к его груди, уткнувшись лицом в его халат, чтобы скрыть влажные глаза. Однако в носу витал лишь тот самый знакомый, теплый родной запах… И перед её взором внезапно предстало то сдержанное, нетерпеливое выражение лица Чжао Лина… Когда он уезжал прошлый раз, она была беременна; когда вернулся — она носила траур. Сначала все её мысли были о Юю, затем она смущалась того, что они живут в чужом доме в Чжанцзяване — и в их близости она чаще уступала, лишь смущенно, в редкие мгновения даруя ему полную волю… А теперь, когда он уедет, кто знает, когда супруги увидятся вновь… От этой мысли сердце её пронзила острая боль.
Она подняла голову. Её глаза, омытые слезами, блестели под светом светильника, словно драгоценные камни:
— Разве у нас нет в запасе ещё целых двух месяцев?
Чжао Лин замер в замешательстве, не совсем понимая, что она имеет в виду.
Щёки Фу Тинъюнь вспыхнули густым румянцем. Опустив голову, она мягко повалила Чжао Лина на широкий кан.
Чжао Лин не верил своим глазам.
Он взял её лицо в свои ладони, с изумлением разглядывая её.
Она чувствовала, будто всё её тело охвачено пламенем. С полуопущенными веками она тихо прошептала:
— Разве у нас нет ещё двух месяцев?..
До Чжао Лина наконец дошёл смысл её слов.
Он раскатисто расхохотался.
Повернувшись, он прижал Фу Тинъюнь к ложу.
Его сияющий взгляд, подобно палящему летнему солнцу, обжигал пылким пламенем:
— А-Юнь, до чего же я тебя люблю! — И его рука с нетерпением скользнула под её одежду.
Фу Тинъюнь слегка воспротивилась.
Чжао Лин подумал, что проявил излишнюю спешку и причинил ей неудобство, поэтому поспешил приподняться на локтях.
Однако Фу Тинъюнь перевернулась, снова оказавшись сверху, и, подражая ему, запустила ладонь под его халат, пробормотав:
— На этот раз я сама…
Чжао Лин, не сводя с неё исполненного улыбкой взгляда, медленно опустил руки…
Фу Тинъюнь задула светильник на столике у кана.
В тишине ночи, помимо сорвавшихся вздохов и страстного шепота, то и дело разносились тихие фразы вроде «побыстрее…», «у меня больше нет сил…».
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
