Фу Тинъюнь приняла пиалу со снадобьем:
— Я не голодна, съешь сам.
— А?.. — А-Сэнь широко раскрыл глаза, уставившись на Фу Тинъюнь.
— Ешь, ешь, — повторила Фу Тинъюнь, отпивая лекарство.
А-Сэнь выжидающе перевел взгляд на Чжао Девятого.
Чжао Девятый покосился на сдвинувшую брови и сидевшую на краю кана Фу Тинъюнь и едва заметно кивнул.
— Правда?! — радостно подпрыгнул А-Сэнь.
Глядя на него, Чжао Девятый тоже не удержался от легкой улыбки и снова кивнул.
Большие глаза А-Сэня сузились от радости, превратившись в два аккуратных полумесяца. Он взял яйцо, бережно повертел его в руках, разглядывая со всех сторон, и лишь затем осторожно начал счищать скорлупу.
— Какое красивое! — Он долго любовался при тусклом свете этим белым, гладким и нежным яйцом и лишь потом откусил крошечный кусочек: — Как вкусно! — Он зажмурился, и на его лице расплылось выражение неземного блаженства.
Фу Тинъюнь была поражена.
Всего лишь обычное яйцо, а А-Сэнь уплетал его так, словно вкушал печень дракона и мозг феникса1 — изысканнейшее из кушаний.
Ей было трудно связать стоящего перед ней мальчугана с тем жестоким А-Сэнем, который только что без тени жалости забил насмерть собаку!
При свете огня в его чертах все еще сквозила чистая детская наивность.
На Фу Тинъюнь внезапно нахлынула волна гнева.
Как ни крути, А-Сэнь — лишь ребенок! Что он понимает? Каким его взрастили и обучили, так он себя и ведет. И если кого и винить в его жестокости, так только Чжао Девятого — человека, который его воспитал!
При этой мысли ей еще сильнее перехотелось заговаривать с Чжао Девятым.
«Вот доберемся до Вэйнаня, попрошу дядю щедро отблагодарить его серебром и отослать прочь!»
«Впрочем, лучше бы переубедить А-Сэня и оставить при себе, чтобы он, бродя с этим человеком, не превратился окончательно в бессердечного истукана…»
Все трое устроили ужин: Чжао Девятый восседал у изголовья кана, Фу Тинъюнь — в противоположном конце, а А-Сэнь примостился сбоку. По полпиалы воды и по сухой паровой булочке — вот и вся их скудная трапеза.
— Отдыхайте скорее, — покончив с едой, Чжао Девятый поднялся на ноги. — Завтра мы отправляемся в час Инь-чжэн2.
Час Инь-чжэн — да ведь это такая рань, свет еще даже не займется!
Фу Тинъюнь, не успевшая еще доесть, невольно переспросила:
— Так рано?
— Полуденное солнце слишком палит, вам не вынести такого зноя, — ответил Чжао Девятый. — Придется двигаться только поутру и перед закатом.
И снова всё из-за нее…
На душе у Фу Тинъюнь стало неспокойно, она лишь глухо отозвалась:
— Ох…
А-Сэнь уже приволок с тачки ветхую соломенную циновку:
— Госпожа, я лягу прямо во дворике! Если что понадобится — крикните меня!
Фу Тинъюнь с теплой улыбкой ответила:
— Хорошо.
А-Сэнь с радостным видом последовал за Чжао Девятым.
Маньтоу был совсем черствым и сухим. Когда Чжао Девятый и А-Сэнь вышли, она заставила себя проглотить пару кусочков, но больше не смогла затолкнуть в себя ни крошки, хоть и допила воду до дна.
Положив остаток булочки в пустую пиалу, Фу Тинъюнь забралась на расстеленную А-Сэнем циновку, выдернула из оконного переплета палочку-хочжэцзы, задула огонек и опустилась на кан, не раздеваясь.
Фарфоровая подушка приятно холодила кожу, и девушка с наслаждением прижалась к ней щекой.
В ночной тишине каждый звук казался отчетливым и громким.
Фу Тинъюнь ясно слышала, как А-Сэнь стелет циновку и шагает по двору.
— Ты куда направился? — окликнул его Чжао Девятый.
— Господин! — в голосе мальчика послышались заискивающие нотки. — Я пойду сдеру с тех собак шкуры да накопчу мяса, а потом сварю госпоже бульон. Лекарь ведь говорил, что у нее истощение жизненных сил и крови? А брат Юаньбао твердил, что собачатина — отменное укрепляющее! Попьет сяоцзэ бульону — глядишь, живо на ноги встанет!
— Вздор! — глухо осадил его Чжао Девятый, и дальше его голос понизился до едва различимого шепота.
«Что этот негодяй опять заставляет делать мальчика? Такой ребенок — и так его испортить!»
Охваченная гневом, Фу Тинъюнь бесшумно поднялась и приложила ухо к приоткрытой оконной раме.
— …Откуда тут взяться диким собакам? Наверняка с падальщины жируют, жрут трупы тех, кто умер с голоду… Иначе с чего бы им бросаться на людей?.. Смотри, подхватишь шиду3! Не то что есть — прикасаться к ним не смей!
Собаки едят людей!
Трупы умерших от голода!
И она находилась рядом с такими тварями!
От одной мысли об этом ее обдало тошнотворным ужасом. В желудке всё перевернулось, и её с громким спазмом вывернуло наизнанку всем, что она успела проглотить!
— Что случилось? — Чжао Девятый стукнул в окно, в его голосе прозвучало откровенное беспокойство. — Я посылаю А-Сэня к вам!
Фу Тинъюнь вцепилась в край кана, не в силах вымолвить ни слова от накатившей слабости.
А-Сэнь просунул голову в дверь:
— Сяоцзэ! — Убедившись, что одежда на ней в порядке, он вбежал в комнату: — Что с вами? С чего это вас разродило тошнотой на пустом месте?
Услышав это, Чжао Девятый снаружи крикнул А-Сэню:
— Потрогай у нее лоб, нет ли жара?
А-Сэнь приложил ладонь ко лбу Фу Тинъюнь:
— Горячий!
— Насколько горячий? — взволнованно переспросил Чжао Девятый.
— Горячее моей руки! — отозвался А-Сэнь. — Но холоднее моего собственного лба!
Ну что за глупый ответ!
Чжао Девятому ничего не оставалось, кроме как вздохнуть:
— Госпожа Фу, я вхожу!
- Печень дракона и мозг феникса (龙肝凤髓 / lóng gān fèng suǐ) — китайское идиоматическое выражение (чэньюй), означающее редчайшие, изысканные и невероятно дорогие деликатесы, недоступные простым людям.
↩︎ - Час Инь-чжэн (寅正 / yín zhèng) — ровно середина двухчасового стражного интервала Инь (3:00–5:00), то есть в точности 4:00 утра по современному времени.
↩︎ - Шиду / Трупный яд (尸毒 / shī dú) — в традиционных китайских представлениях и медицине: опасная скверна, токсичные испарения или заразная болезнь, передающаяся от разлагающихся человеческих тел.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
