Деревня и впрямь оказалась чистой.
Они приметили просторную усадьбу с широким двором, чтобы переждать зной.
Летний полдень навевал невыносимую дремоту.
Заперев ворота на засов, они расположились на отдых: Фу Тинъюнь ушла в дальний флигель, а Чжао Девятый с А-Сэнем устроились в большой комнате. Когда палящее солнце умерило свой жар, каждый отпил по капле воды, съел по полбулочки, и они снова отправились в путь.
Ночью, не встретив на пути ни единого селения, заночевали прямо под открытым небом у дороги.
Тачка служила им границей: Чжао Девятый с А-Сэнем спали слева от нее, а Фу Тинъюнь — справа.
Так прошло два или три дня. Скрываясь от полуденного зноя в заброшенных домах, они продвигались всё дальше. И лишь тогда Чжао Девятый приметил, что Фу Тинъюнь во время таких привалов выпивает лишь пару глотков воды, а к маньтоу вовсе не прикасается.
Фу Тинъюнь поспешила объяснить:
— Жара невыносимая, в горло ничего не лезет.
— Не лезет — всё равно ешь! — Чжао Девятый сунул булочку ей в руку. — В дороге — это тебе не дома. Где нужно пересилить себя, там и пересиливай.
Сказано это было так, будто она белоручка, не ведающая нужды и капризничающая на пустом месте.
Фу Тинъюнь не захотела с ним спорить; она лишь держала булочку в руке, не делая ни укуса.
Чжао Девятый нахмурился.
А-Сэнь с недоумением переводил взгляд с молчаливой Фу Тинъюнь на недовольного Чжао Девятого и, помявшись, всё же решился вставить:
— Госпожа Фу говорила, что ей идти пешком не надо, вот она и хочет оставить свою булочку вам, господин.
Чжао Девятый на мгновение застыл.
А Фу Тинъюнь уже холодно фыркнула и, поднявшись, окликнула мальчика:
— А-Сэнь, пойдем на холм пройдёмся! Бабушка каждую весну возила нас в усадьбу в городке Хуаси на прогулку и учила нас с сестрами собирать дикую зелень. Гляди, на том восточном склоне деревья еще зеленые, там наверняка есть родник! Может, наберем съедобных трав, чтобы не сидеть день-деньской на одной воде и сухих хлебцах.
С этими словами она развернулась и решительно вышла за ворота двора.
Её досада на Чжао Девятого сквозила в каждом слове.
Чжао Девятый снова был озадачен.
А-Сэнь вытаращил глаза и пришел в себя лишь тогда, когда силуэт Фу Тинъюнь скрылся за воротами.
С одной стороны — так полюбившаяся ему сяоцзэ, с другой — глубоко почитаемый Девятый господин.
— Господин! — беспокойно воззрился на него А-Сэнь, не зная, что предпринять.
— Иди за ней, — с горькой ухмылкой сказал Чжао Девятый. — Не оставляй госпожу одну.
Хоть он и выбирал самые глухие проселочные тропы, а при виде деревень с брошенными трупами жертв голода обходил их стороной, и всё же осторожность не помешает. Вдруг найдется кто-то такой же предусмотрительный, запасливый хлебом и водой, кто из страха перед грабителями выбрал тот же пустой путь?
А-Сэнь вытаращился еще сильнее.
Девятый господин… горько усмехнулся!
Он и не помнил, когда в последний раз видел у хозяина такую усмешку.
Да хоть бы и небо на землю рухнуло, господин лишь равнодушно кивнул бы, походил с заложенными за спину руками по комнате или посидел один у реки — и решение само собой бы родилось… А тут сяоцзэ всего-то выбежала во двор, достаточно было окликнуть её и вернуть обратно, к чему же эти горькие усмешки?
А-Сэнь решил, что должен предостеречь хозяина.
Но Чжао Девятый уже поторопил его:
— Чего застыл? Беги скорее!
А-Сэнь ни разу в жизни не перечил Чжао Девятому и, не задумываясь, крикнул: «Есть!». А когда спохватился, что выпалил сгоряча, Девятый господин уже склонился над тачкой, разбирая поклажу.
«Госпожа уже некоторое время как вышла… Нападут на неё дикие псы — и дело с концом! Ладно, шепну господину позже, в дороге», — рассудил мальчик и выскочил за порог, да так и замёр на месте: Фу Тинъюнь стояла под навесом для сена прямо у дома.
— Госпожа! — обомлел он.
Фу Тинъюнь улыбнулась ему:
— Жара страшная. Подождем немного, потом сходим.
Как бы она ни злилась на самоуверенность и жесткость Чжао Девятого, всё же она не была настолько взбалмошной, чтобы упрямо тащиться на холм и заставлять людей искать себя, пока все валятся с ног от усталости.
Они остановились в деревне у подножия холма. Крона почти всех деревьев на нем давно засохла, и лишь на северо-западном склоне возвышались два-три могучих исполина, под которыми густела сорная трава. Ни о какой дикой съедобной зелени и речи быть не могло. Уж на что на что, а на поиск трав надеяться тут точно не приходилось! Зачем только она об этом заговорила?
Видя, что Фу Тинъюнь пока не собирается на холм, А-Сэнь, разумеется, обрадовался.
По крайней мере, ей не придется краснеть перед господином, сгорать со стыда за свои хвастливые речи, когда она не найдет никакой зелени.
Оба уселись под навесом и принялись болтать.
На жаре слово за слово — и оба задремали.
Когда Чжао Девятый разбудил их, небо уже пылало закатными красками.
А-Сэнь резво вскочил на ноги:
— Господин… — Лицо его залила густая краска смущения.
Надо же так оплошать — проспали время выхода!
Фу Тинъюнь же и бровью не повела. Неспешно поднявшись, она отряхнула пыль с платья и сухо спросила у Чжао Девятого:
— Можем идти?
Чжао Девятый лишь глухо отозвался: «Угу», и с привычным невозмутимым видом повернулся к воротам.
А-Сэнь боготворил Чжао Девятого, во всём подражал ему и знал его как свои пять пальцев. В глазах Фу Тинъюнь Чжао Девятый держался совершенно как обычно, но А-Сэнь уловил в его повадках странную растерянную беспомощность.
Беспомощность?
Из-за сяоцзэ?
А-Сэнь долго смотрел вслед уходящей Фу Тинъюнь, так и не в силах понять, отчего так вышло!
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
