Из-за этого происшествия Чжао Девятый больше не смел оставлять А-Сэня одного возле Фу Тинъюнь. Из-за этого он не мог в одиночку отправляться на разведку пути, а вести за собой их обоих было неудобно. Пришлось изменить маршрут и держаться преимущественно почтового тракта.
Если до этого Фу Тинъюнь лишь смутно понимала, что значит «пустошь на тысячи ли», то теперь воочию увидела, что такое «земля, усыпанная трупами».
— Не смотри! — Чжао заслонил её собой. — У тебя ведь был платок? Повяжи его на лицо. Вокруг трупный смрад, берегись поветрия.
Тинъюнь тихонько откликнулась, достала из рукава платок и повязала его на лицо. Стояла знойная жара; из-за того что платком непрестанно вытирали пот и выстирать его было негде, он пропах застарелым потом, но по сравнению с угрозой заразиться мором это казалось сущим пустяком.
Её взгляд невольно снова соскользнул к обочине.
Под палящим полуденным солнцем деревья, лишенные коры, давно засохли. Голые бурые ветви простерлись к небу, словно моля о помощи. Под ними в беспорядке лежали семь или восемь высохших тел. Старшему на вид было не больше сорока пяти лет: его глубоко запавшие глаза застыли широко раскрытыми, а на лице замерло выражение отчаянной покорности невозвратному. Самого младшего всё ещё сжимала в объятиях мать — у совершенно голого младенца ручонки и ножки были тонки, как камышовые былинки, рёбра на груди проступали под кожей, а непропорционально большая голова бессильно свисала с материнской руки. Одеяние матери кто-то сорвал, оставив лишь нательный дудоу… Ни капли человеческого достоинства на пороге смерти!
Фу Тинъюнь обдало леденящим ужасом. Она поспешно полезла в тележку, отыскала там соломенную циновку и, не разбирая, чья она, протянула А-Сэню:
— Покрой ту женщину.
А-Сэнь взял циновку, но не тронулся с места:
— Госпожа, мы её закроем, а следом кто-нибудь всё равно придёт и сорвёт её…
— Кому говорят, иди! — вмешался Чжао Девятый. — Не болтай!
А-Сэнь тут же побежал исполнять.
Чжао Девятый вздохнул:
— Пошли!
Фу Тинъюнь оцепенело кивнула, села на тележку и больше не смела поднять глаз.
Ночью она не могла заснуть. Стоило закрыть глаза, как перед ней возникал образ той женщины.
Всего за несколько дней Фу Тинъюнь осунулась и заметно исхудала.
Чжао Девятый бросил на неё взгляд и произнес:
— Самое большее через три дня будем в Вэйнани.
Фу Тинъюнь радостно встрепенулась. Мысли о просторном доме дяди, где летом прохладно, а зимой тепло, о воде для омовения с розовой эссенцией, об одежде, окуренной лилейным фимиамом, придали ей сил.
Так прошло ещё три дня, но Фу Тинъюнь не увидела даже тени городских стен Вэйнани. И тут её осенило:
— Так это было лишь «утоление жажды видами слив»1!
Чжао Девятый усмехнулся. Улыбка смягчила черты его лица, придав им непривычную теплоту.
— Так сколько же дней на самом деле осталось до Вэйнани? — осмелев, спросила Тинъюнь, и в её голосе прозвучала простодушная доверчивость.
— Ещё три дня! — ответил Чжао Девятый.
— «Завтра да завтра, а сколько этих завтра!»2 — пошутила Фу Тинъюнь, пытаясь разрядить обстановку и наигранно сокрушаясь.
Чжао Девятый громко расхохотался. Его яркие глаза вспыхнули, подобно утренним звёздам на небосклоне, а весь облик разом оживился.
Фу Тинъюнь замерла. Обычно Девятый господин ходил угрюмым и хмурым, она и не подозревала, что его улыбка может быть настолько привлекательной.
— На этот раз правда осталось всего три дня! — повторил он. Остатки улыбки в его глазах переливались, словно озёрная гладь в лучах заката, и это мимолётное очарование заставило натянутые нервы Фу Тинъюнь наконец отмякнуть.
Однако чем дальше они продвигались, тем больше беженцев встречали на пути.
Мужчина, у которого ещё хватало сил толкать тележку; ребёнок, способный идти сам; женщина, сидевшая прямо — все они выглядели сытыми и отдохнувшими. На фоне истощённых, желтолицых беженцев Чжао Девятый, А-Сэнь и Фу Тинъюнь резко выделялись. Почти каждый бросал на них изумлённые, исполненные зависти и алчности взгляды, словно они везли несметные сокровища. Фу Тинъюнь сидела как на иголках, чувствуя, что вот-вот случится беда.
Однажды в полдень, когда они остановились у дороги на отдых, беда наконец разразилась.
Сначала пять рослых мужчин одновременно кинулись к тележке с разных сторон, а вслед за ними подоспели ещё семь или восемь… Шест-цимейгунь в руках Девятого господина свистел, рассекая воздух, но нападавшие, будто ослеплённые безумием, преближались волна за волной: стоило сбить одного, как на его место рвался другой. Вскоре они обступили их плотным кольцом.
От множества мужчин, чьи взгляды горели свирепым голодом волков, чующих добычу, у Фу Тинъюнь подкосились ноги.
Чжао Девятый холодно хмыкнул и скомандовал А-Сэню:
— Защищай госпожу, пробиваемся на север.
На север вела дорога к Вэйчэну.
А-Сэнь откликнулся и сжал боевой шест перед грудью. Фу Тинъюнь торопливо покатила тележку.
А-Сэнь шел впереди, Чжао Девятый прикрывал тыл, пробиваясь на север.
Нападавшие, зная силу Чжао, целились в А-Сэня и Тинъюнь. Но Девятый господин точно имел глаза на затылке: стоило кому подскочить, как следовал сокрушительный удар шестом, сбивавший человека с ног.
Сделав несколько попыток, толпа не решалась подойти вплотную, но и отступать не желала. Так они кружили вокруг них, двигаясь на север около часа. Наконец у кого-то лопнуло терпение, и нападавшие с яростным криком снова ринулись в атаку.
В глазах Чжао Девятого блеснула жажда крови. Вдруг между его пальцами, точно ниоткуда, возникли два тонких изогнутых клинка размером с ивовый листок. С молниеносной скоростью они вылетели из его руки и со свистом вернулись обратно.
Один из нападавших с глухим стуком упал на землю. Из его рассечённого горла хлынула алая кровь, впитываясь в сухую землю и оставляя темное бурое пятно.
Нападавшие оцепенели от ужаса.
- Утоление жажды видами слив (望梅止渴 / wàng méi zhǐ kě) — идиома, восходящая к истории о полководце Цао Цао. Чтобы подбодрить измученных жаждой солдат в походе, он соврал, что впереди растёт роща с кислыми сливами, отчего у воинов потекли слюни, и они смогла продолжить путь. Означает «тешить себя иллюзиями, утешать ложной надеждой».
↩︎ - «Завтра да завтра, а сколько этих завтра!» (明日复明日，明日何其多 / míng rì fù míng rì, míng rì hé qí duō) — цитата из известного китайского дидактического стихотворения «Песнь о завтрашнем дне» (明日歌), высмеивающего человеческую привычку постоянно откладывать дела на потом.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
Благодарю за перевод! Очень хорошие в этой главе Автор использовал присказки. Особенно про завтра. У русских есть примерно такая же пословица: “У завтра нет конца”.