Фу Тинъюнь была умна и обладала острым умом. Она разгадала события в храме Покровителя города почти на восемьдесят процентов, однако это вовсе не означало, что Чжао Лин изменит решение и откроет ей все свои помыслы.
Раз уж она во что бы то ни стало решила докопаться до сути, он даст ей какое-то объяснение, чтобы она не донимала его расспросами без конца.
С этими мыслями Чжао Лин с трудом приподнялся.
Он был всё ещё очень слаб, и, чтобы подняться с кровати, ему требовалась поддержка. По-хорошему, Фу Тинъюнь следовало помочь ему, но при мысли о том, что она считала его самым близким и доверенным человеком, без колебаний исполняя любое его решение, в то время как он относился к ней как к чужой, вечно что-то тая и скрывая, у неё на душе становилось скверно. И она решила дать ему почувствовать, каково это — когда к тебе относятся как к постороннему.
Увидев, что он садится, она сделала вид, будто ничего не замечает, поднялась и пошла искать веер-пушань1.
В такую жару ей вовсе не хотелось терзать себя: к чему отказываться от прохлады, если есть возможность её получить?
Повернувшись и присев обратно, она лишь тогда заметила, что Чжао Лин мертвенно побледнел, а его лоб покрылся крупными каплями пота.
Неизвестно отчего, глядя, как он прислоняется к голому изголовью кровати, и вспоминая его исхудавшее тело… она почувствовала невольную вину.
«Должно быть, опираться на твёрдое дерево очень больно!» — подумала она. К тому же он всё ещё был болен.
Повинуясь внутреннему порыву, Фу Тинъюнь поднялась и забрала отложенный в сторону узел с одеждой, который прежде подкладывала ему под голову:
— Подвиньтесь немного! — Голос её прозвучал глухо, а тон получился холодным и сухим.
Чжао Лин невольно повернулся и посмотрел на неё.
Её изящные брови были слегка нахмурены, миндалевидные глаза опущены, а иссиня-чёрные волосы, подвязанные лентой из грубой ткани цвета лунного света, были туго закручены в узел на затылке. Это открывало белую и нежную, точно свежий снег, шею, а также тонкую красную царапину у самого воротника. Она походила на трещинку на белом фарфоре, нарушающую совершенство и вызывающую невольное сожаление.
Он внезапно понял, что этот след она оставила сама, когда расчёсывала потницу на спине.
Его сердце безмятежно и тяжело опустилось.
Вспомнив, как на всём этом пути, терпя лишения и ночуя под открытым небом, она ни разу не обмолвилась жалобой; вспомнив, как она заботливо ухаживала за ним, нисколько не думая о девичьей чести и репутации… Готовые слететь с языка слова так и остались непроизнесёнными.
Фу Тинъюнь ничего этого не заметила.
Она снова села на табурет у изголовья кровати и, взяв веер, принялась обмахиваться. Лишь теперь она осознала, что только что сделала.
В душе её проскользнуло сожаление.
Видя, что Чжао Лин молчит, она тоже не стала заговаривать. Так они и сидели друг напротив друга в полном молчании, позволяя сухой жаре обволакивать тела, пока пот не пропитал их одежды.
Вдруг снизу донёсся испуганный оклик.
Фу Тинъюнь изменилась в лице.
— Это А-Сэнь! — Она вскочила, порываясь выйти: — Я пойду взгляну!
— Вернись! — Чжао Лин крепко схватил её за запястье.
Сквозь ткань Фу Тинъюнь почувствовала, как дрожит его рука. Оглянувшись, она увидела, что лицо Чжао Лина стало ещё более бледным, а лоб густо усыпали капли пота размером с горошину.
— Что с вами? — Фу Тинъюнь не смела вырываться. — Снова рана заныла?
— Внизу Мо И, Чэнь Лю и Сяо У, — не отвечая на вопрос, проговорил он, словно сам с собой. — Если случилось то, с чем не способны справиться они, твоё появление снизу будет лишь бессмысленной смертью. Возле меня тебе безопаснее!
Точно вспышка молнии, в сознании Фу Тинъюнь пронеслась догадка, отчего её так разгневала его скрытность.
Она посмотрела прямо ему в глаза:
— Я прекрасно понимаю, что рядом с вами безопаснее всего! Лучше всего сделать вид, будто ничего не слышала и не видела, и забиться под кровать. Если кто-то ворвётся и убьёт вас, они, быть может, от радости унесут ваш труп и даже не подумают заглянуть под кровать — и тогда я смогу сохранить жизнь. — Её алые губы задрожали: — Но думали ли вы о том, что чувствую я? Раз внизу Мо И и остальные, почему А-Сэнь издал такой испуганный крик? — Вспоминая собственный страх, смятение и растерянность, когда Чжао Лин рухнул в пыль на дороге, вспоминая ужас и скорбь в храме, когда она приставляла кинжал к собственной шее, её голос невольно опустился: — И ради того, чтобы цепляться за жизнь, вы предлагаете мне молча смотреть, как с вами происходит беда? Смотреть, как вы умираете у меня на глазах?.. Я лучше умру сама, я предпочитаю умереть первой!
Она была похожа на цветок, распускающийся среди летнего зноя: чем палящее солнце, тем безудержнее его цветение.
Фу Тинъюнь стояла перед ним, выпрямившись во весь рост, её взгляд пылал, точно пламя, озаряя лицо, так что рукав в его руке, казалось, стал горячим на ощупь.
Он невольно усмехнулся.
- Веер-пушань (蒲扇 / pǔshàn) — традиционный китайский плетёный веер из листьев рогоза или пальмы, широко используемый в быту в жаркое время года.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
