Фу Тинъюнь не заметила смущения А-Сэня; её беседа с госпожой Ван протекала настолько живо и приятно, что они расстались лишь в час Свиньи1.
Вернувшись в пристройку и опустившись на ложе, она погрузилась в раздумья о наложнице Фэн.
Совершив проступок и получив выговор с побоями, та женщина грозилась утопиться вместе с ребенком, уселась на пороге и подняла невообразимый шум, подобно вздорной базарной торговке. Ей было неважно, напуган ли ребенок, что скажут окружающие и каков урон авторитету господина Лю — лишь бы одержать верх в споре, лишь бы заставить господина Лю отступить. Ради этого она готова была переступить через материнскую нежность, женское достоинство и мужское честное имя… Чего еще можно ждать от подобной женщины? На какой шаг она не решится?
На следующее утро Фу Тинъюнь спросила у старшей служанки госпожи Ван:
— Как поживает господин Лю?
Госпожа Ван строго запрещала слугам вести пустые речи, однако склонность к суждениям о чужих делах заложена в самой природе женщин. Старшая служанка, соблюдая порядок дома, долго сдерживалась, но Фу Тинъюнь была почтенной гостьей и сама спросила её. Не выдержав, служанка огляделась по сторонам и тихо зашептала:
— Эта наложница Фэн, едва родив господину Лю сына, при малейшем недовольстве начинает устраивать сцены, а уж обольстительных уловок у неё не счесть! Они частенько днем бранятся, а к вечеру уже мирятся…
Не успела она договорить, как вспомнила, что перед ней незамужняя девушка. Осознав нескромность своих слов, служанка смутилась и, желая скрыть неловкость, громко засмеялась:
— Господин Лю занимает высокую должность помощника главного командующего, как станет он с ней счеты сводить? Если и возникнет размолвка, он лишь сделает ей наставление без посторонних. Откуда же чужим людям знать истину!
Фу Тинъюнь, однако, всё прекрасно поняла.
Наложницы её Четвертого дяди, желая получить от него какой-нибудь подарок, всегда наряжались с особым изяществом и всячески ублажали его. Если им удавалось завлечь Четвертого дядю провести ночь в их покое, любые просьбы неизменно исполнялись. Фу Тинъюнь помнила, как Четвертая тетушка, теряя терпение, пыталась призвать мужа к порядку, и тот на словах охотно соглашался, но едва возвращался к наложницам, тут же менял решение. Очевидно, помощник главного командующего Лю мало чем отличался от её Четвертого дяди. Рассчитывать на то, что он призвал наложницу Фэн к порядку, явно не приходилось.
Пока она размышляла, вошел А-Сэнь.
— Госпожа, — он смущенно взглянул на Фу Тинъюнь, густо покраснев, и с запинкой спросил: — Я… я правда могу стать названым братом Девятого господина?
Фу Тинъюнь с улыбкой поманила его к себе и усадила рядом:
— А-Сэнь, а ты сам хочешь быть названым братом Девятому господину?
— Хочу, очень хочу! — пылко отозвался А-Сэнь. — Я… я о таком и мечтать не смел…
— А Девятый господин хорошо к тебе относится? — ласково спросила Фу Тинъюнь.
— Очень хорошо! — А-Сэнь изо всех сил закивал.
Фу Тинъюнь обняла его за плечи:
— Быть названым братом Девятого господина — нелегкий труд, — улыбнулась она. — Девятый господин почти всё время проводит в военном лагере. Тебе, оставаясь дома, нужно усердно учиться грамоте, обучаться боевым искусствам, усваивать правила приличия и учиться вести домашние дела… А когда вырастешь, тебе предстоит проявлять заботу обо мне и о семье Чжэн…
— Да! — громко произнес А-Сэнь, сжав маленькие кулаки. — Я непременно буду заботиться о вас и не позволю этой Фэн обижать вас!
Его лицо дышало детской наивностью и вместе с тем глубокой решимостью.
Фу Тинъюнь улыбнулась и погладила его по голове:
— Прекрасно. Начни с того, что перепиши сегодня десять раз стихотворение «Весеннее утро», разучи значение каждого иероглифа, а после полудня я проверю твои успехи.
А-Сэнь весело усмехнулся, достал кисть, тушь, бумагу и тушечницу, чинно уселся за столик на кане, сам растер тушь и принялся за каллиграфию.
Рукоделие осталось дома, поэтому Фу Тинъюнь просто сидела рядом, наблюдая, как он пишет.
Вскоре вошли обе дочери семьи Ван.
Увидев, что А-Сэнь пишет, старшая дочь Ван просияла.
Младшая же подбежала к столику на кане:
— Брат А-Сэнь, чем ты занят?
Старшая сестра потянула её за рукав:
— Не мешай А-Сэню, он выполняет урок, — а затем обратилась к Фу Тинъюнь: — Сестра, вы учите А-Сэня грамоте?
— Лишь помогаю освоить несколько иероглифов, — ответила Фу Тинъюнь. Учение глубоко, как океан, и она не считала себя вправе называться наставницей. Заметив в руках младшей дочери Ван плетеную корзину для рукоделия, она с улыбкой спросила: — Вторая сяоцзэ пришла учиться вышиванию?
Младшая кивнула.
Старшая дочь добавила:
— Сестра говорила, что вы покажете нам приемы вышивания, поэтому мы принесли всё необходимое, — с этими словами она взглянула на погруженного в работу А-Сэня. — Не думали мы, что у А-Сэня с утра занятия. Мы лучше придем после полудня. — С этими словами она собралась откланяться.
— Ничего страшного, мы просто будем говорить тише, — остановила её Фу Тинъюнь.
В компании атмосфера всегда становилась живее, да и сестры не слишком стремились уходить. Услышав слова Фу Тинъюнь, они сразу же стали вести себя тише. Фу Тинъюнь попросила их достать заготовки. На тканях уже были нанесены рисунки: у старшей — два лотоса, у младшей — ветвь сливы. Наброски состояли всего из нескольких штрихов, но выглядели невероятно живыми и выразительными, выдавая опытную руку, и при этом оставались достаточно простыми для юных учениц.
Удивившись, Фу Тинъюнь спросила:
— Эту заготовку выполнила ваша матушка?
Сестры кивнули.
Фу Тинъюнь улыбнулась:
— Сразу видно, что ваша матушка — искусница в рукоделии!
- Час Свиньи (亥时 / hǎishí) — двенадцатый традиционный китайский сдвоенный час, соответствующий интервалу с 21:00 до 23:00.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
