Чжао Юэчань хмыкнула:
— И не пытайся меня дурачить, ты и сам прекрасно знаешь, сколько лянов загреб. Но раз уж ты дал мне пятьсот лянов и не слишком обидел, то так и быть.
Цянь Вэньцзэ снова принялся вопить о несправедливости, клясться и божиться, то и дело называя её *мэймэй*:
— У меня бы и сотни съеденных желчных пузырей1 не хватило, чтобы лгать такой проницательной и смышлёной душе, как *мэймэй*. Вчера вечером я говорил своей *а-нян*, что обошёл весь мир в поисках красавиц, но так и не встретил никого, подобного тебе. Обычно те, чьи лица подобны цветам и луне, — сплошь дуры, а те, кто остер на язык, не вышли личиком. Видно, Небеса справедливы и не дают всего сразу. Но тебя, *мэймэй*, Небеса одарили особой любовью: ты и талантом, и красотой наделена, и в делах рассудительна. Ты годами преследуешь меня во снах, и тоске моей по тебе нет конца…
Говоря это, он придвинулся ближе к Чжао Юэчань. К счастью, паланкин скрывал их, и носильщики ничего не видели.
Чжао Юэчань расплылась в улыбке. Она всегда обожала сладкие речи. В семье Линь мало кто к ней благоволил, она давно уже была сыта по горло их пренебрежением, а Цянь Вэньцзэ умел и приласкать, и заговорить зубы. От его слов на душе стало тепло и спокойно. Она тоже слегка наклонилась к окну и, бросив на Цянь Вэньцзэ кокетливый взгляд своих чарующих глаз, произнесла:
— Тьфу! Бесстыдник! Болтаешь такое своей *а-нян*, и не боишься, что она переломает тебе ноги палкой или рот порвёт?
У Цянь Вэньцзэ всё тело так и обмякло от нежности. С расплывшейся на лице улыбкой он вкрадчиво прошептал:
— *А-нян* меня за это не побьёт, она даже похвалила мои слова. Милая *мэймэй*, мы ведь с тобой уже давно как муж с женой. Если бы не упрямство твоего *а-де* да если бы ты не выбрала ветку повыше2, сейчас бы мы с тобой…
Лицо Чжао Юэчань мгновенно посуровело:
— Ещё слово об этом, и я рассержусь!
Цянь Вэньцзэ поспешно замахал руками:
— Не буду, не буду! Убей меня, я и то не посмею расстраивать *мэймэй*…
Чжао Юэчань сказала:
— Тебе пора идти, и мне пора возвращаться.
Цянь Вэньцзэ взмолился:
— Какая же ты жестокосердная, *мэймэй*, неужели не останешься ещё хоть ненадолго…
Чжао Юэчань высунулась и огляделась. Убедившись, что вокруг никого нет, она прошептала:
— При свете дня долгие разговоры лишь порождают сплетни! Ступай. Через несколько дней этот Линь снова уедет, тогда приходи вечером к маленькому переходу в западной части поместья Линь…
Цянь Вэньцзэ пришёл в восторг:
— Непременно приду! Даже если с неба посыплются ножи, всё равно приду!
С этими словами он схватил руку Чжао Юэчань, лежавшую на краю занавески, с силой погладил её пару раз, а затем вытянул платок, зажатый в её пальцах, и спрятал его в широкий рукав.
Чжао Юэчань бросила на него укоризненный взгляд, но не рассердилась, скорее сочла это милым кокетством, и опустила занавеску паланкина. Цянь Вэньцзэ велел носильщикам трогаться.
Когда паланкин скрылся из виду, Цянь Вэньцзэ вытащил платок из рукава и жадно вдохнул его аромат. Запах благовоний ударил в нос, и по всему его телу пробежала дрожь. Он считался опытным ходоком в делах «ветра и луны» и перепробовал немало женщин, но считал, что ни одна не была столь ослепительна и сладостна, как Чжао Юэчань. Он снова спрятал платок в рукав и с холодной усмешкой пробормотал:
— Линь Цзиньлоу — набитый дурак. Мало того что подобрал за мной поношенную обувь, так ещё и не знает, как ублажить красавицу-жену. Как женщине усидеть в одиночестве в весенней опочивальне? Вот мне и выгода, а он пусть ходит в рогоносцах.
При мысли о том, что он наставил рога самому Линь-да-е, столь властному и грозному человеку, его сердце наполнилось ликованием. Напевая под нос мотивчик, он неспешно удалился.
- съел сто желчных пузырей (吃一百个胆子, chī yībǎi gè dǎnzi) — китайское образное выражение, означающее обретение невероятной смелости или дерзости. ↩︎
- выбрала ветку повыше (捡了高枝儿, jiǎnle gāozhīr) — метафора, означающая удачное замужество или поиск более богатого и знатного покровителя. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
