Сянлань поспешно отвернулась и пониже натянула капюшон, скрыв половину лица. Заметив боковым зрением, что люди прошли мимо, она принялась тихонько пробираться к выходу, думая про себя: «Ей вовсе не хотелось становиться свидетельницей того, как муж ловит неверную жену с поличным. Сейчас самое верное дело — поскорее убраться подальше от этой «чумы». Но, к ее ужасу, у ворот внешнего двора уже стояло несколько солдат, которые преградили ей путь:
— Сяонянцзы, пожалуйста, вернитесь. Господа ловят мятежников, приказано всех впускать и никого не выпускать!
Сянлань остолбенела. В душе ее нарастала тревога, но поделать она ничего не могла. «Линь Цзиньлоу пришел по душу Чжао Юэчань, — рассуждала она. — Спрячусь где-нибудь, пережду, пока он ее поймает и уедет, а тогда и сама тихонько выскользну». С этими мыслями она укрылась за кельями и стала осторожно выглядывать наружу.
Вместе с Линь Цзиньлоу прибыли Чжао Сюэдэ и его сын Чжао Ган. Чжао Ган с детства не питал любви к учению и оставался невеждой, поэтому Чжао Сюэдэ подкупил экзаменаторов уездных испытаний, чтобы добыть сыну звание сюцая, а позже не пожалел серебра, чтобы купить ему чин восьмого ранга второго класса — пустую должность для приличия и веса в обществе. Этот Чжао Ган целыми днями пропадал на петушиных боях и собачьих бегах, ведя жизнь типичного повесы, однако соображал он быстро и был весьма хитер на выдумки, являясь своего рода «мозговым центром» для своего отца. Увидев, что Линь Цзиньлоу окружил кельи, он подошел ближе и вкрадчиво спросил:
— Неизвестно, сколько мятежников здесь скрывается. Есть ли у зятя какие-нибудь соображения?
Чжао Сюэдэ, будучи человеком пера, никогда не попадал в подобные переделки и тоже во все глаза смотрел на Линь Цзиньлоу.
Линь Цзиньлоу видел, как отец и сын потирают руки в предвкушении, и про себя лишь холодно усмехнулся, однако губы его искривились в подобии улыбки:
— Какие соображения? Начиная с этой комнаты, будем обыскивать здесь всё к чертям собачьим.
Не успели слова затихнуть, как он в два шага преодолел расстояние до двери и ударом ноги распахнул её. Из комнаты тут же донесся пронзительный женский крик. Сянлань мгновенно закрыла глаза руками, думая: «Ой-ой-ой, Лоу-да-е сейчас собственными глазами увидит, как на него надели зелёную шапку1, бедняга».
Отец и сын Чжао никак не ожидали от Линь Цзиньлоу такой резкости. Увидев, что он уже ворвался внутрь, они на мгновение замерли, а услышав женский крик, невольно переглянулись и стали любопытно заглядывать в дом.
Чжао Юэчань и Хао Цин как раз достигли самого пика страсти, сплетясь в экстазе и не замечая шума снаружи. Но от оглушительного грохота выбитой двери Хао Цин от испуга тут же обмяк, а Чжао Юэчань не сдержала крика и в ужасе поползла назад.
В комнату, окутанный порывом ледяного ветра, ворвался Линь Цзиньлоу в подбитом мехом плаще цвета воронова крыла. Вид его не предвещал ничего, кроме расправы. У Чжао Юэчань сердце ушло в пятки, душа едва не покинула тело от ужаса, и она отчаянно забилась в угол. Линь Цзиньлоу видел всё яснее ясного, глаза его налились кровью, и он прорычал:
— Грязная тварь!
Он влепил ей пощечину и с силой вцепился в волосы. Проверяя счета, он уже знал, что Чжао Юэчань завела полюбовника и строит козни, так что сегодняшний налет был лишь его хитроумным планом, чтобы воспользоваться моментом и избавиться от семейства Чжао. Но теперь, когда он воочию увидел ту самую ярко-зелёную шапку, водружённую на собственную голову, Линь Цзиньлоу ощутил такое удушающее унижение и ярость, что едва сдержался, чтобы не прикончить обоих на месте.
Чжао Сюэдэ и его сын видели, что в комнате кувыркаются мужчина и женщина, но лиц не разглядели. Чжао Ган, заприметив лишь белоснежные руки и нефритовые ноги той женщины, её прыгающую грудь, почувствовал, как во рту пересохло, а в голове зашевелились грешные мысли: «Видно, и в монастырях нет покоя, монах привёл бабу, чтобы позабавиться… Цзэ-цзэ, кожа у этой девки нежная, редкая штучка, надо будет потом найти предлог да отведать ее на вкус…»
Чжао Сюэдэ тоже не ожидал наткнуться на подобные утехи. В обычное время он бы с удовольствием понаблюдал за этим, спрятав руки в рукава, а потом пересказал бы всё в красках за бутылкой вина. Но сегодня был решающий момент поимки мятежников, от которого зависело блестящее будущее всей его семьи, поэтому он с нетерпением произнес:
— Достойный зять, этот монах не соблюдает заповеди, поручи его кому-нибудь другому, у нас сегодня дела поважнее…
В этот миг Линь Цзиньлоу, таща женщину за волосы, развернулся, и ее лицо, прекрасное как цветок, но искаженное ужасом, предстало перед всеми. У Чжао Сюэдэ слова застряли в горле, лицо побагровело, челюсть едва не ударилась о пол, а следом вся кровь в жилах застыла.
Чжао Ган тоже всё увидел и подумал: «Дело дрянь!»
Тем временем Хао Цин пришел в себя. Поняв, что их застигли на месте прелюбодеяния, он смекнул, что дело плохо. Заметив у входа двух «стражей»2, которые были не так крепко сложены, как он сам, он, воспользовавшись замешательством толпы, схватил охапку одежды и нагишом бросился к выходу. Отец и сын Чжао в оцепенении машинально расступились, и Хао Цину действительно удалось выскочить наружу.
Келью окружали отборные воины из армии Линь. Увидев выскочившего голого мужчину, они с лязгом разом выхватили сабли «гусиное перо», направив сверкающие острия прямо на Хао Цина. Тот остолбенел — он и помыслить не мог, что у входа его поджидает целая толпа величественных солдат при оружии. Сердце его сжалось от ужаса — даже для поимки неверной жены это было слишком! Во что же он влип!
На улице стоял мороз, и Хао Цин, то ли от холода, то ли от страха, затрясся всем телом. Ноги его подкосились, он рухнул на колени и заголосил:
— Господин, пощадите! Пощадите, господин!
Солдаты тоже были в некотором недоумении. Генерал собрал их и велел схватить преступников в храме Ганьлу, сказав, что это строжайшая тайна. И вот теперь, ворвавшись внутрь, они сначала услышали женский крик, а затем увидели голого мужика. Неужели генерал привел их ловить прелюбодеев? Однако на лицах воинов не отразилось ни тени сомнения, они по-прежнему направляли на беглеца свои холодные клинки.
- надеть «зелёную шапку» (戴绿帽子, dài lǜ mào zi) — китайская идиома, означающая, что мужу изменила жена. ↩︎
- мэньшэни (门神, mén shén) — «божества дверей», духи-хранители входа в китайской мифологии, с которыми здесь иронично сравниваются застывшие у входа Чжао Сюэдэ и Чжао Ган. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
