Оказалось, что эти изысканные сладости Линь Цзиньлоу велел слуге передать Сянлань, но у той кусок не лез в горло. Поразмыслив, она выбрала несколько самых красивых лакомств, уложила их в расписную шкатулку, позвала Шу Жань и лично угостила её. В последнее время Сянлань то и дело что-нибудь дарила Шу Жань: то шпильку, то расшитую безрукавку, то пару чаш с редкими закусками. И хотя это были хорошие вещи, каждый раз она подносила их понемногу, так что подарки не казались чрезмерно дорогими. Иногда Шу Жань дарила что-то в ответ, и Сянлань принимала дары, чтобы в следующий раз поднести что-то ещё более ценное. Приглашая Шу Жань поболтать, она говорила лишь о том, чья вышивка искуснее, чьи наряды краше, какую служанку выдали замуж за слугу или какая гунян из знатной семьи вышла завидной невестой, — и ни словом не обмолвилась о чем-либо ином. В душе Шу Жань восхищалась прозорливостью Сянлань: хоть та и дарила каждый раз по чуть-чуть, но делала это постоянно, а, как говорится, взял у человека вещь — рука стала короче1; со временем накопился огромный долг признательности. Однако возразить Шу Жань ничего не могла — Сянлань была любимицей Линь Цзиньлоу, и Шу Жань едва успевала осторожно ей угождать. Сянлань же, казалось, ничего не требовала взамен, словно и впрямь хотела стать ей задушевной цзецзе: она тянула Шу Жань за руку, просила заходить почаще и на прощание снова что-нибудь дарила. В итоге через несколько дней Шу Жань сама не выдержала и, придя в комнату к Сянлань, намеренно завела разговор о Линь Цзиньлоу. Сянлань лишь, поджав губы, с улыбкой слушала рассказы о привычках Линь Цзиньлоу, мимоходом хвалила Шу Жань и лишь изредка задавала уточняющие вопросы. Поначалу Шу Жань была настороже, но Сянлань была так прекрасна и добра, что та постепенно успокоилась и, сама того не замечая, выбалтывала то, о чем следовало молчать. Когда же она спохватилась, было уже поздно, но Сянлань, казалось, тут же всё забывала, совершенно не держа услышанное в голове.
Шу Жань и сама не могла понять, что Сянлань за человек. Назовешь её умной — так она то и дело вызывает гнев Линь Цзиньлоу; назовешь глупой — так она явно рассудительна и знает меру. Зато Шу Жань видела, что Сянлань человек доброй души, и намеренно велела Луань-эр сблизиться с ней, но та лишь упрямо вскинула голову:
— Что? Чтобы я ломала комедию перед этой дочкой наложницы? Да я скорее себе горло перережу!
Стоило продолжить уговоры, как Луань-эр начинала злиться, и Шу Жань оставалось лишь с вздохом уйти.
Получив от Сянлань коробку сладостей, Шу Жань сама попробовала пару штук, и тут как раз пришла служанка, чтобы позвать их на склад за вещами. Шу Жань подумала, что давно не видела Линь Дунсю; будучи человеком обходительным и стараясь со всеми поддерживать добрые отношения, она тотчас подхватила остатки сладостей и отправилась к ней.
Линь Дунсю с улыбкой сказала:
— Надо же, ты обо мне помнишь.
Она велела Шу Тун принять угощение, взяла Шу Жань за руку, усадила на край кана и принялась расспрашивать о том о сем, перекидываясь радушными фразами.
Затем Линь Дунсю спросила:
— Как Да-гэгэ? Всё еще в казармах, не вернулся?
— Вот именно, — ответила Шу Жань. — Слышно, на побережье опять неспокойно, Да-е отправился туда командовать.
— Да-гэгэ вечно в делах и заботах, его и не увидишь, — Линь Дунсю придвинулась ближе к Шу Жань и прошептала: — А та, которую он недавно взял? Всё ещё живет в главных покоях?
— Да, всё ещё там, — подтвердила Шу Жань.
Линь Дунсю скривила губы:
— Маленькая лисица-обольстительница, только личиком и взяла, ну и хитра же она.
— Ей тоже нелегко приходится, вечно она сердит Да-е, перед его отъездом… — Шу Жань запнулась, сообразив, что обсуждать подобное с незамужней гунян неуместно, и поспешно замолчала.
— Что было перед отъездом? — допытывалась Линь Дунсю.
Шу Жань уклончиво ответила:
— В общем, она расстроила Да-е.
А про себя подумала: «Сянлань несколько дней пролежала в постели и только вчера смогла встать на ноги, истинный грех…»
Линь Дунсю холодно фыркнула.
Шу Жань поболтала с Линь Дунсю ещё немного и, забрав служанку, ушла. Войдя во двор, она увидела Сяо Цзюань, которая несла в дом коробку с вещами, и спросила:
— Что это ты делаешь?
— Сянлань-цзецзе сказала, что хочет рисовать, и велела принести бумаги, — ответила Сяо Цзюань. — Я нашла, а она говорит — не та, и давай объяснять про какую-то «сырую» и «обработанную» бумагу сюань. Разве бумага бывает сырой или вареной? И еще кисти — то «волчий ворс», то «козий», я в этом совсем не разбираюсь. Нашла кое-что в малой кладовой и притащила всё разом.
Шу Жань взглянула на вещи и сказала:
— Это всё никуда не годится, позже я поищу что-нибудь получше.
С этими словами она вместе с Сяо Цзюань вошла в комнату.
Сянлань чинно сидела за письменным столом, который Линь Цзиньлоу поставил в главных покоях. На ней была кофта персикового цвета с вышитыми золотыми бамбуковыми листьями и разноцветным цветочным узором, юбка из атласа цвета лунной белизны, волосы уложены в простой узел — домашний наряд, на лице ни капли белил, но выглядела она бодрее, чем в прошлые дни. Перед ней лежал лист бумаги, на котором уже был нарисован цветок.
Шу Жань подошла с улыбкой:
— Ой, у вас, оказывается, есть такое изящное увлечение! Ну-ка, дайте взглянуть, что вы рисуете.
Сянлань с улыбкой ответила:
— Просто от скуки забавляюсь.
Шу Жань взяла рисунок, прищелкнула языком и сказала:
— Так красиво нарисовано, а говорите — забава.
И добавила: — Если нужны принадлежности для рисования, надо поискать в сундуках в задней части дома. Там всё, что осталось от Да-е, вещи отличные, наверняка половину еще можно использовать. Если чего-то не хватит — составьте список, слуги потом всё закупят.
Сянлань удивилась:
— Вещи, оставшиеся от Да-е?
Шу Жань рассмеялась:
— Когда Да-е был маленьким, старый господин говорил, что нрав у него слишком буйный и это может привести к беде. Вот и велел ему заниматься музыкой, шахматами, каллиграфией и живописью, чтобы воспитывать характер. Пригласили нескольких учителей, и люди даже приходили просить его каллиграфию или рисунки. Потом Да-е стал завален делами и забросил это.
«Семья Линь — это действительно род, где из поколения в поколение носят заколки и кисти2, — подумала Сянлань. — Если потомки и не мастера в стихах, музыке и живописи, то рассуждать об этом могут свободно. В том, что люди приходили за каллиграфией, нет ничего удивительного. В прошлой жизни мой младший брат стоило ему едва научиться писать и слагать стихи, как тут же набежали просители. На самом деле они просто хотели выслужиться перед господином. У Линь Цзиньлоу, этого грубого мерзавца, во всем теле нет ни единой косточки, в которой бы жило изящество».
- взял у человека вещь — рука стала короче (拿人手短, ná rén shǒu duǎn) — китайская идиома, означающая, что человек, принявший подарок, чувствует себя обязанным и не может отказать дарителю. ↩︎
- поколения заколок и кистей (累世簪缨, lěi shì zān yīng) — образное выражение, описывающее знатный род, члены которого на протяжении многих поколений занимали высокие чины. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
