Линь-лаофужэнь было больше шестидесяти лет. Она обладала добрыми бровями и ласковыми глазами1, была спокойна духом и полна телом, напоминая величественную статую Будды. Её волосы уже тронула седина; она собрала их в пучок, скрепив заколкой из белого нефрита в форме магнолии, а лоб украсила налобной повязкой с жемчугом. Одета она была в платье из мягкого шелка цвета инея, а в руках перекатывала два грецких ореха. Услышав слова, она слегка приподнялась. Стоявшая подле неё Сюэ Чжань тут же шагнула вперёд, чтобы поддержать её, и подложила под спину Линь-лаофужэнь две расшитые золотыми драконами подушки цвета осенней листвы.
Линь-лаофужэнь проговорила неспешно:
— Что стряслось? Живо поднимайтесь, вам, молодым цзецзе, не пристало лить слёзы. Ну же, встаньте и говорите.
Цао Лихуань не только не поднялась, но, напротив, дважды гулко ударилась лбом об пол. Лицо её было залито слезами, в глазах читалось упрямство пополам с жалкой беспомощностью. Всхлипывая, она произнесла:
— Лаофужэнь, я только что совершила ошибку и разгневала старшую тётушку. Я знаю, что виновата, и прошу её наказать меня, только… только не прогоняйте меня… — С этими словами она горько разрыдалась.
Голос Цинь-ши звучал ровно:
— Разве не ты сама тяготилась семьёй Линь и затаила на нас обиду? С чего вдруг теперь на каждом шагу твердишь, будто это я тебя выгоняю?
Цао Лихуань отчаянно затрясла головой, так что подвески серёг забили её по щекам:
— Нет, нет, тётушка, я сказала глупость. Прошу вас, научите меня, ведь я молода и неразумна. Сжальтесь надо мной, я ведь словно одинокая ряска в пруду, лишившаяся родителей. С малых лет некому было меня наставлять, оттого я и посмела перечить старшим… — Она взглянула на Линь-лаофужэнь, затем на Цинь-ши, и срывающимся голосом добавила: — Я… я правда виновата… пощадите Хуань-эр…
У Ван-ши было мягкое сердце. Не зная сути разыгравшейся сцены, она лишь видела, как жалобно плачет Цао Лихуань, и хотела было замолвить за неё словечко. Она посмотрела на Цинь-ши:
— Эта… эта Хуань-цзе-эр ещё совсем дитя, она… — Но, заметив предостерегающий взгляд Цинь-ши, тут же умолкла.
В душе Цинь-ши полыхал гнев. Ещё в столице она слышала, что Цао Лихуань и Чжао Юэчань действуют заодно, словно вечерний туман и утренняя роса2, сговариваясь, как бы выгадать побольше для себя из добра семьи Линь. К тому же девчонка привыкла притворяться послушной перед лаофужэнь и старым господином. Увидев сегодня, что её поведение ничем не отличается от повадок рыночной торговки, Цинь-ши преисполнилась ещё большего отвращения. Она как раз искала повод выставить её вон, но не ожидала, что та окажется столь хитрой и прямиком бросится к лаофужэнь.
Глубоко вздохнув, Цинь-ши спросила:
— Ну, тогда скажи, в чём именно ты виновата?
— Мне не следовало дерзить старшим, не следовало давать волю гневу и затевать драку со служанками, не следовало расстраивать фужэнь… Тётушка, пощадите…
— Ты сетовала, что лаофужэнь держит тебя за чужачку. Говорила, что это семейный обед, а две девчонки преградили тебе путь и не пускали внутрь. Ещё твердила, что раз уж сама лаофужэнь так к тебе относится, то и служанки, смотрящие на людей свысока, ни во что тебя не ставят и не почитают как законную хозяйку. Разве не это ты сказала?
Цинь-ши размеренно пересказала слова Цао Лихуань, и лицо Линь-лаофужэнь помрачнело. Однако Цао Лихуань сохраняла спокойствие, будто заранее знала, что Цинь-ши так ответит. Она лишь горько усмехнулась:
— Тётушка, а знаете ли вы, что говорили те служанки? Они заявили, что господа, жёны и дети семьи Линь — единственные истинные хозяева, и спросили, кто я такая? Сказали, что я лишь дальняя родственница, которая кормится за чужой счёт, и стою меньше, чем они, рабы… Тётушка, каждое слово карало моё сердце! Пусть я сирота, но всё же знаю, как пишутся слова «честь» и «стыд». Как же я… как я могла это снести… — Цао Лихуань безутешно плакала, вытирая слёзы рукавом так сильно, что стёрла белила с лица, отчего стала выглядеть ещё более жалко.
На лице Ван-ши отразилось сострадание, Линь-лаофужэнь, казалось, тоже начала колебаться. Сюэ Чжань, услышав, что Цао Лихуань пытается оговорить Лю Бэй, не на шутку встревожилась и взглянула на Цинь-ши.
Лицо Цинь-ши по-прежнему не выражало никаких чувств:
— И только из-за этого ты позволила себе забыть о приличиях и подраться с девчонками-служанками? Осыпала их бранью, называя «дрянными девками». Позволь спросить, куда же делось твоё достоинство благовоспитанной девицы из знатного рода? Я из добрых побуждений наставляла тебя, а ты выместила злобу на мне и на лаофужэнь. Мы не ждём от тебя благодарности за милость семьи Линь, но и враждовать с тобой не желаем.
Услышав это, Цао Лихуань зарыдала ещё пуще. Она проползла на коленях несколько шагов вперёд и сквозь слёзы проговорила:
— Тётушка, всё это от моей незрелости и глупости. Видно, жир застлал мне сердце, раз я наговорила такого. Я не виню вас за гнев, я сама ненавижу свой нрав и свой длинный язык, приносящий одни беды! — С этими словами она с силой дважды ударила себя по лицу.
Линь-лаофужэнь испуганно замахала руками:
— Что ты делаешь! Хуань-цзе-эр, немедленно прекрати! — Затем она взглянула на Цинь-ши и позвала её по детскому имени: — Ин-яту, послушай, это дело…
Цинь-ши мысленно выругалась. Своим поведением Цао Лихуань выставила себя невинной жертвой, и если продолжать давить на неё сейчас, то это лишь выставит старших жестокими и придирчивыми.
- добрыми бровями и ласковыми глазами (慈眉善目, cí méi shàn mù) — описание человека с кротким и милосердным выражением лица. ↩︎
- действуют заодно, словно вечерний туман и утренняя роса (沆瀣一气, hàng xiè yī qì) — идиома, означающая единодушие в дурных намерениях, тайный сговор. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
