Цао Лихуань увидела, что дело приняло благоприятный оборот, и поспешила поддать жару. Слёзы градом покатились по её лицу, глаза и кончик носа покраснели. Она горестно произнесла:
— Лаофужэнь, не стоит винить тётю в том, что она на меня сердится. Вся вина лежит на мне, я во всём неправа. Прошу лишь старших сжалиться надо мной, сиротой. Хотя у меня и есть родной гэгэ, он лишь мелкий торговец, на него никакой надежды. Я человек одинокий, без опоры, куда бы ни пошла, везде меня топчут да оплевывают. Но у меня нрав гордый, я до смерти боялась, что после свадьбы семья мужа станет меня презирать. Вот и явилась сюда, набравшись наглости, чтобы люди знали: я из дома Линь вышла, и есть у меня опора, чтобы смотрели на меня с уважением… И я не виню служанок и момо за такие слова… В самом деле, я ведь не настоящая госпожа в доме Линь… Просто тогда не смогла переступить через свою гордость… Лишь надеюсь, что лаофужэнь и обе тёти примут во внимание мою молодость и то, что я подобна ряске на воде, и выделят мне уголок в поместье. Мне не нужно ежемесячного содержания, лишь бы было где голову преклонить, и я буду довольна…
Говоря это, она готова была разрыдаться, но изо всех сил сдерживалась, чтобы плач не был слишком громким.
— Умоляю вас, не выгоняйте меня!
Она продолжала говорить и при этом бить поклоны, так что на лбу у неё сразу расплылось багровое пятно. Линь-лаофужэнь поспешно поднялась, чтобы помочь ей, и, подхватив Цао Лихуань за руки, сказала:
— Дитя моё, скорее вставай. Пол холодный, ещё простудишься.
Цао Лихуань не желала подниматься, она лишь повернула голову и посмотрела на лицо Цинь-ши. Вид у неё был до крайности жалкий и несчастный, даже её крепкое тело как будто ссутулилось и стало меньше. Она скорбно простонала:
— Тё… тётя… Хуань-эр правда виновата. В будущем, даже если Хуань-эр выйдет замуж… я буду часто возвращаться… чтобы почитать вас… Прошу, тётя, не выгоняйте меня…
Это зрелище действительно могло растрогать любого, так что Ван-ши не удержалась и пролила пару слезинок. Она сказала Цинь-ши:
— Невестка, прими во внимание, что она ещё молода, не выгоняй её. Мне кажется, она не дурной ребёнок, просто ей не хватает воспитания. Позже поучишь её получше, а.
Лицо Цинь-ши уже давно смягчилось и приняло любящее выражение. Она подошла, взяла Цао Лихуань за руки и, заправив выбившиеся пряди ей за ухо, проникновенно произнесла:
— Глупое ты дитя, разве я вправду собиралась тебя прогнать? Просто видя, что ты не желаешь подчиняться правилам, я выдумала это, чтобы припугнуть тебя. Мы ведь родственники, одна семья, как можно говорить о нас как о чужих? Не то что мы тебя прогоним — даже если ты сама захочешь уйти, мы тебя не отпустим. Ты ведь только что привезла нам подарки и вышла встречать, я была так рада, что сразу по возвращении велела отправить тебе гостинцы и разные безделушки. Только впредь помни: не стоит препираться со служанками, это лишь роняет твоё достоинство, да и нам смотреть на это тошно.
Цао Лихуань закивала головой, словно цыплёнок, клюющий зерно1, продолжая всхлипывать. Линь-лаофужэнь распорядилась, чтобы Сюэ Чжань налила Цао Лихуань чаю, а Ван-ши уже велела служанкам принести воды, чтобы та умылась. Цинь-ши, держа Цао Лихуань за руку, присела на край постели и принялась ласково беседовать с ней, словно любящая мать с дочерью.
В одно мгновение гнетущая атмосфера в комнате сменилась всеобщей гармонией.
Сильна! Воистину сильна!! Сянлань, сжавшись у дверей, наблюдала за этим с остолбенением. В душе она не могла не выразить Цао Лихуань своего восхищения — не зря эта бяо-гунян так самоуправно ведет себя в доме Линь, чувствуя себя как рыба в воде. Оказывается, у неё действительно есть талант! Казалось, ей вот-вот укажут на дверь, но не успели все и глазом моргнуть, как она парой слов перевернула всё с ног на голову: не только осталась, но и добилась расположения старших. Она умела и скандалить, и вовремя смирить гордость, была гибка, остра на язык, проницательна и умела ловить взгляд. Она даже применила хитрость с самоистязанием — те две оплеухи явно были не в шутку!
Сянлань вздохнула про себя: даже актёры на подмостках не смогли бы сыграть и сказать лучше, чем Цао Лихуань.
Но и Цинь-ши была не промах. Она прекрасно понимала, что Цао Лихуань оправдывается и даже намеренно искажает её слова, превращая их в «тётя хочет меня выгнать», однако Цинь-ши не растерялась. Она действовала по обстоятельствам и спокойно выставила на свет все те гадости, что Цао Лихуань говорила про лаофужэнь. В каждом её слове была истина, давая всем понять: это младшая капризничает, а старшие не давят на неё своим авторитетом.
А когда Цао Лихуань прибегла к самоистязанию и сердце Линь-лаофужэнь дрогнуло, Цинь-ши тут же переменилась: холодная маска исчезла, сменившись безграничной добротой, а угрозу изгнания она легко списала на простую шутку, чтобы припугнуть. Воистину, старый имбирь острее2!
Сянлань тщательно обдумала всё это, и в её взгляде на Цинь-ши промелькнуло благоговение.
Когда они вышли из зала Шоуситан, приветливая улыбка на лице Цао Лихуань мгновенно исчезла. Вернувшись в Лосюэу, она закатила грандиозный скандал и разбила две чашки. Сянлань заглянула в зеркало и увидела, что на её белоснежной щеке проступили четкие следы от пальцев, и она сильно опухла. Спрятавшись в чайной комнате, она нашла мазь и смазала лицо. Лю-поцзы, увидев это, лишь всплеснула руками и, проворчав проклятия в адрес виновницы, приложила к лицу Сянлань полотенце, смоченное в холодной воде. Сянлань распустила волосы, чтобы перечесаться, и обнаружила, что белая шёлковая лента — знак траура — исчезла. Она не могла не посетовать на неудачу: те ленты выдавали в поместье, они были из лучшего белого шёлка, по одной на человека. Теперь, когда её пропала, неизвестно было, где брать новую, и впредь придётся носить цветок, скрученный из белой бумаги.
На следующий день Цао Лихуань отправилась с утренним визитом в покои Цинь-ши, но момо у дверей преградили ей путь и не пустили, сказав, что Цинь-ши нездорова. Парой слов её спровадили обратно. Из подарков, что она поднесла старшей ветви семьи, Цинь-ши приняла лишь набор ниток для шитья, а всё остальное, дорогое и ценное, велела вернуть.
- как цыплёнок, клюющий зерно (小鸡啄米, xiǎojī zhuómǐ) — китайское образное выражение, описывающее частое и покорное кивание головой. ↩︎
- старый имбирь острее (姜到底是老的辣, jiāng dàodǐ shì lǎo de là) — китайская идиома, означающая, что опыт приходит с возрастом и пожилые люди более хитры и мудры. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
