Вернувшись во двор, она обнаружила, что лекарство уже принесли. Шу Жань поспешно велела Лин Су сварить его, а когда оно было готово и остыло до умеренной температуры, лично проследила, чтобы Сянлань его выпила. Сянлань, хоть и всем сердцем противилась этому, была вынуждена, вытянув шею, проглотить снадобье. На душе у неё было неспокойно: она понимала, что если зачнёт от Линь Цзиньлоу, то в этой жизни ей суждено навсегда остаться лишь наложницей. Разве хватит у неё духу бросить ребёнка и в одиночку выхлопотать себе свободу? А если бежать с дитятей, то остаётся лишь путь тайного побега, но как далеко она уйдёт, когда у неё есть стареющие родители? Сянлань, совершенно поникшая, забилась в тёплый полог и лежала, отвернувшись к стене. В вихре тягостных мыслей она и не заметила, как уснула.
Проснулась она, когда уже зажглись первые огни1. Сянлань села, голова была тяжёлой, и она на миг потеряла счёт времени. Лин Цин, сидевшая у кана за рукоделием, заметив, что хозяйка очнулась, отложила работу и сказала:
— Найнай проснулась, будете чай? Да-е вечером занят на приёме и прислал Шуанси сказать, что к ужину не вернётся. Что найнай желает откушать вечером?
Сянлань умыла лицо, приходя в себя, и, спускаясь с постели, проговорила:
— Что-нибудь постное, обжарь два вида зелени, и вчерашний грибной суп был неплох.
Лин Цин тут же отправила служанку на кухню за едой.
После ужина Сянлань пыталась развлечься, разбирая в одиночестве шахматную партию, и вдруг мысли её прояснились: раз всё уже случилось, пусть идёт как идёт. Сейчас она была в тупике, и ей оставалось лишь встречать воинов полководцами, а воду — землёй2. Сколько бы она ни тревожилась, это лишь мучило её саму. Подумав об этом, Сянлань велела Хуашань убрать шахматы и, перемолвившись парой слов со служанками, легла спать.
В полусне она услышала снаружи голоса, а следом полог кровати откинулся. Линь Цзиньлоу, пошатываясь, сел на кан, кое-как стянул одежду, бросил её на пол и, откинув одеяло, лёг рядом. В нос Сянлань ударил густой запах вина.
Она приподнялась и потянулась было, чтобы откинуть полог и велеть дежурным служанкам принести отрезвляющий отвар, горячий чай и мокрое полотенце. Но, оказавшись ближе к Линь Цзиньлоу, она почуяла не только запах вина, но и приторный аромат пудры и румян — по одному запаху было ясно, что он только что предавался любовным утехам. Длинные изящные брови Сянлань слегка нахмурились. Она опустила взгляд и увидела, что Линь Цзиньлоу лежит с закрытыми глазами, не шевелясь. Пока она пребывала в оцепенении, Линь Цзиньлоу вдруг вытянул руку и рывком притянул её в свои объятия. Сянлань принялась вырываться, но Линь Цзиньлоу перевернулся, придавил её и пробормотал:
— Ты чего возишься?
Сянлань закусила губу и отвернулась. Линь Цзиньлоу, не обращая внимания на её попытки уклониться, поцеловал её в губы. Она легла на бок, лицом к стене, и тогда он прижался к ней со спины, закинув руку ей на пояс и уткнувшись лицом в её волосы. Сянлань лежала неподвижно, вытянувшись в струнку. Мысль о том, что Линь Цзиньлоу только что был с другой женщиной, а теперь, не остыв от любовного пыла, пришёл к ней, вызывала у неё невыразимую горечь и обиду. Она немного подождала, собираясь тихонько убрать его руку, но стоило ей шевельнуться, как он лениво произнёс:
— Не двигайся.
Сянлань почувствовала, как между его мощных бёдер его мужское естество уже напряглось, упираясь ей в ягодицы, и тут же замерла. Линь Цзиньлоу всегда потакал своим желаниям, и если в нём просыпалась страсть, он не знал меры. Сянлань до смерти боялась, что в нём снова разгорится похоть. Нынешняя ситуация была для неё особенно невыносимой, но она опасалась, что если рассердит Линь Цзиньлоу, то случится беда. Она лежала тихо, думая о своей недописанной картине, о недоигранной партии в шахматы, о неоконченном шитье. Обрывки мыслей уносили её то в дни, проведённые в монастыре, то в прошлую жизнь, когда она с родителями ходила в гости к старым друзьям и гуляла по изысканному саду — кажется, тот сад принадлежал семье Лу, а может, и другой семье Лу. В ту пору она была ещё совсем маленькой, с двумя пучками волос на голове; она дразнила веткой персика рыбок в пруду, а потом няня поспешно подхватила её на руки и унесла… События прошлой жизни казались такими далёкими, будто всё это было лишь сном.
В этих сбивчивых мыслях Сянлань сама не заметила, как уснула. Когда на следующее утро она открыла глаза, то обнаружила, что всё так же лежит в объятиях Линь Цзиньлоу. Его рубаха была распахнута, обнажая крепкую грудь, которая мерно вздымалась — он спал очень крепко, всё ещё обнимая её за талию. За пологом послышались едва уловимые шаги, и Сюэ Чжань тихо спросила:
— Пора ли будить?
Обычно в это время Линь Цзиньлоу уже вставал для занятий боевыми искусствами.
Лин Цин в нерешительности ответила:
— Вчера вечером да-е выпил лишнего, вернулся поздно… — Она прислушалась и, уловив доносившееся из-за полога лёгкое посапывание, добавила: — Да-е ещё не проснулся… Может, пойти спросить Шу Жань-цзецзе?
Они переговорили и ушли.
Сянлань осторожно села, накинула одежду и, аккуратно отодвинув полог, спустилась с кровати. В этот момент Шу Жань как раз ввела в комнату служанок. Увидев, что Сянлань встала раньше обычного, она поспешила велеть девушкам прислуживать ей. Заметив, как сладко спит Линь Цзиньлоу, она негромко предложила Сянлань:
— Да-е вчера поздно вернулся, пусть сегодня поспит подольше. Разбудим его в час дракона?
А про себя подумала: «Вчера да-е вернулся — на ногах не стоял, его вырвало после отрезвляющего отвара, а он всё равно шатался. Гунцзы семьи Чу побоялся, что он свалится с лошади, и специально уступил ему свои носилки, чтобы доставить домой. Раньше бы да-е в таком состоянии заночевал на стороне — ни одной из самых прославленных красавиц столицы не удавалось его удержать, а теперь он ещё и лекаря зовёт, чтобы лечить её и завести наследника. Хм, эта Чэнь Сянлань и впрямь в прошлой жизни видела лишь добрые сны».
- зажглись первые огни (华灯初上, huá dēng chū shàng) — образное выражение, описывающее время сумерек, когда в домах и на улицах начинают зажигать фонари. ↩︎
- встречать воинов полководцами, а воду — землёй (兵来将挡水来土掩, bīng lái jiàng dǎng shuǐ lái tǔ yǎn) — метафора, означающая готовность принимать соответствующие меры в зависимости от обстоятельств и решать проблемы по мере их поступления. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
