Сянлань сказала:
— Тогда пусть да-е поспит ещё немного.
Весь двор вращался вокруг Линь Цзиньлоу. Пока он спал, завтрак на маленькой кухне готовить не спешили, а стражники, прислуживавшие при упражнениях с луком и боевых искусствах, разошлись пораньше. Сянлань сначала съела пару пирожных, и пока она пила суп, Линь Цзиньлоу проснулся. Встав с постели, он потёр голову и пожаловался на боль. Умывшись горячим полотенцем и осушив чашу отрезвляющего отвара, он удалился за ширму принять ванну, позвав Цзисяна и Шуанси размять и помассировать тело. Окончив омовение, Линь Цзиньлоу съел лишь кусочек мучного и сделал два глотка супа; аппетита не было, он чувствовал себя не в своей тарелке. Он проделал во дворе комплекс упражнений, как следует пропотел, и лишь тогда ему полегчало.
Войдя в комнату, он увидел, что Сянлань пишет что-то кистью, и уселся в кресло. Обнажённый по пояс, он вытирал пот горячим полотенцем и спросил:
— Что это ты пишешь с самого утра?
— Письмо домой. Мои де и нян просили, чтобы по приезде в столицу я отправила весточку и сообщила, что всё благополучно. Когда я уезжала, а-нян простудилась и кашляла, не знаю, поправилась ли она, это очень меня тревожит.
— О, насчёт этого не беспокойся. Перед отъездом я оставил записку учителю Ци, чтобы он пригласил Ло-шэньи из аптеки «Цзианьтан» осмотреть твою нян. Он один из лучших лекарей в Цзиньлине, именно он следит за здоровьем в нашем доме.
— Я знаю… Благодарю, да-е…
Линь Цзиньлоу смотрел, как Сянлань отложила кисть с робким видом, и невольно тихо рассмеялся:
— Ты всё так же церемонна со мной. Если бы ты меньше сердила меня и меньше упрямилась, это было бы лучше всего на свете.
Сянлань про себя закатила глаза, промолчала и снова склонилась над письмом.
Сяо Цзюань подала горячий чай. Линь Цзиньлоу отхлебнул немного и спросил:
— Ты принимала лекарство?
— …Принимала.
— Придворный лекарь Чжан говорил, что приём лекарства прерывать нельзя. — Линь Цзиньлоу громко позвал Шу Жань: — Следите за лекарством вашей найнай, пусть принимает его постоянно.
Шу Жань, убиравшаяся снаружи у сундуков, поспешно вошла и ответила:
— Отвечаю да-е, следим каждый день, снадобья покупаем самые лучшие, Лин Су лично присматривает за жаровней и варит отвар.
Линь Цзиньлоу кивнул и снова замолчал, заворожённо глядя на профиль Сянлань. Поставив чашку, он сказал:
— Собирайся понемногу, пойдёшь со мной.
— Зачем?
— Старейшина семьи Лу празднует большой юбилей, семья Лу устраивает пышное торжество. Хоть в нынешнем поколении Лу и не вышло никого стоящего, пока старик жив, до того, чтобы «дерево рухнуло, а обезьяны разбежались»1, ещё далеко. Он учился в тот же год, что и мой де, к тому же он сват моей старшей мэймэй. Раз прислали приглашение, нужно нанести визит.
Услышав это, Сянлань нахмурилась. Её нынешнее положение было неловким, и ей совсем не хотелось участвовать в этом оживлении. Она сказала:
— …Можно мне не ходить? Я никого там не знаю, мне будет скучно. К тому же там соберутся тайтай и найнай из разных домов, мне среди них не место… И потом, и потом, эти пару дней я чувствую себя неважно…
— Если не знакомы, так познакомитесь. Сегодня ты обязана пойти.
— …
— Решено. Шу Жань, вечером принарядите вашу найнай как следует. Если она будет выглядеть бедно, это уронит моё лицо.
Сянлань молча сжала кисть. Она вдруг не знала, как продолжать наполовину написанное письмо, и просто оцепенело смотрела на лист бумаги, а спустя долгое время тяжело вздохнула.
Тем временем в Канфуцзюе Линь Цзиньсюань погрелся на солнышке во дворе, почитал немного и утомился. Тань-ши помогла ему лечь, и, оставшись без дела, взяла маленькую служанку Чжэнь-эр и отправилась поболтать с Сянлань. Едва они перешагнули порог боковых ворот, как увидели выходящего из дома Линь Цзиньлоу. Тань-ши поспешно укрылась за дверью, но не удержалась и вытянула шею, чтобы посмотреть. Тот был одет в халат-чжичжуй серебристо-серого цвета с узором из облаков павлиньего синего оттенка, подпоясан кушаком «восемь сокровищ, счастье, жалованье и долголетие», на ногах — сапоги для аудиенций, а волосы на голове собраны под шапочкой из золотых нитей. Широкие плечи и статная спина — он был полон мужества и силы. У вторых ворот он остановился. Там его ждал какой-то молодой гунцзы. Увидев Линь Цзиньлоу, тот поспешно сложил руки в приветствии и шагнул навстречу, расплываясь в угодливой улыбке.
Линь Цзиньлоу лишь слегка улыбнулся и с невозмутимым видом, исполненным изящества, подошёл обменяться любезностями. Казалось, он был рождён стоять выше всех и принимать почести.
Чжэнь-эр выглянула разок и невольно воскликнула:
— Ой-ой, на голове у да-е шапочка из золотых нитей? Слышала я, что такие шапочки не дозволено носить чиновникам ниже третьего ранга. Подумать только, да-е так молод, а уже имеет такой ранг! Даже если он за всю жизнь не поднимется больше ни на ступень, можно считать, что жизнь прожита не зря. — Заметив, что Тань-ши застыла, комкая в руках платок, она добавила вполголоса: — Я вижу, наш эр-е слаб здоровьем, а ведь для тех, кто сдает экзамены, одни три дня на испытаниях стоят половины жизни. Может, стоит поговорить с да-е, чтобы купил какую-нибудь должность, пристроил на доходное место? Тогда и нам в будущем будет на что опереться.
Тань-ши смотрела на Линь Цзиньлоу, и на душе у неё было невесть что. Слова Чжэнь-эр напомнили ей о болезненном муже, что вызвало лишь раздражение. Она прикрикнула:
— Будешь болтать — по губам получишь! С чего это ты вздумала нести всякую чепуху2?
Чжэнь-эр знала, что у Тань-ши характер вспыльчивый, но «гром гремит громко, а дождь идёт слабый», поэтому не испугалась и продолжала улыбаться.
В это время Сянлань вышла из комнаты, опираясь на Сяо Цзюань. Голова её была украшена жемчугом и нефритом, но больше всего бросалась в глаза пара цветочных шпилек-тянь с бабочками из червонного золота, отделанных перьями зимородка и инкрустированных драгоценными камнями. Крылья бабочек были тонки, как крылышки цикады, и при малейшем движении в причёске мелко трепетали — никто не мог пройти мимо, не засмотревшись. На шее у неё было ожерелье-инло из червонного золота, на руках — по три пары браслетов, одета она была в весеннюю кофту абрикосового цвета, сплошь расшитую магнолиями, и юбку из узорчатого шелка цвета лотоса. Этот наряд подчеркивал её тонкую талию, которую, казалось, можно было обхватить ладонями. Издалека она выглядела так, будто сошла с картины. В окружении служанок и прислужниц она вышла за ворота Чуйхуамэнь и села в паланкин.
- дерево рухнуло, а обезьяны разбежались (树倒猢狲散, shù dǎo hú sūn sàn) — образное выражение, означающее, что со смертью или падением влиятельного человека его сторонники и прихлебатели теряют опору и разбегаются. ↩︎
- жевать личинок (嚼蛆, jiáo qū) — грубое образное выражение, означающее «молоть чепуху», «нести вздор» или «пустословить». ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
