Дай Цин, увидев её, был поражен её небесной красотой, и Чжао Ган, воспользовавшись случаем, сказал:
— Если говорить о моей мэймэй, она — человек несчастной судьбы. Ранее она вышла замуж в столичную семью Линь, но её муж оказался сущим тираном и разбойником. Он только и делал, что губил такое нежное, подобно драгоценной яшме, создание, как моя мэймэй, то и дело избивая и осыпая её бранью. За несколько лет брака у них так и не появилось детей, и он вознамерился развестись с женой. Но стоит лишь поспрашивать вокруг — все знают, что у Линь Цзиньлоу нет ни одного ребенка, хотя в его покоях полно служанок и наложниц. Раз уж они не снесли даже яйца, как же можно винить в этом мою мэймэй? Дело дошло до такого безобразия, что у мэймэй не осталось лица там оставаться, она кричала, что хочет наложить на себя руки. Лишь из жалости к ней отец и мать договорились с семьей Линь о разводе, после чего отправили мэймэй в столицу, чтобы я составил ей компанию и помог развеяться. — Он также расхваливал, насколько Чжао Юэчань хороша собой, умна, искусна, кротка и добродетельна, превознося её так, словно на небе такой нет, а на земле не сыскать.
Дай Цин, услышав это, не на шутку увлекся. По словам Чжао Гана он угадал скрытый смысл и подумал: «Эта Чжао Юэчань так очаровательна, подобную редкостную красоту трудно найти, к тому же она молода и является внучкой Чжао Цзиня. Я — ученик Чжао Цзиня, и такое происхождение не унизит меня. Если этот брак состоится, то, во-первых, я обрету прекрасную жену, а во-вторых, узы между мной и семьей Чжао станут ещё крепче — разве это не идеальный исход? К тому же у меня уже есть три сына и даже внуки, так что, даже если Чжао Юэчань бесплодна, мне не придется беспокоиться о продолжении рода».
Он с улыбкой спросил:
— Раз твоя мэймэй так хороша, не обещана ли она уже кому-то другому?
Чжао Ган, услышав это, понял, что дело выгорает, и поспешно ответил:
— Еще нет. Мы боялись, что она снова встретит какого-нибудь грубияна, который загубит её весенние годы. Если и искать ей мужа, то только такого книжника, как почтенный брат: человека образованного и спокойного, который в зрелом возрасте умеет быть нежным и заботливым. Тогда моя мэймэй не увянет в одиночестве в своих покоях.
Дай Цин усмехнулся:
— Ты, диди, это ради забавы говоришь или всерьез?
Чжао Ган ответил:
— Конечно, всерьез. А что скажет почтенный брат?
Дай Цин снова улыбнулся:
— Сказать по правде, дело это доброе. Боюсь только, что такая красавица, как твоя мэймэй, не захочет идти за человека моих лет в качестве второй жены, да и твой дедушка вряд ли будет доволен.
Чжао Ган подумал про себя: «Лишь бы ты, простофиля, не передумал», а вслух произнес:
— Это не беда. Если у почтенного брата и впрямь есть такое намерение, просто пришлите сватов, а остальное предоставьте мне.
Дай Цин согласился и ушел, а позже действительно отправил людей в дом Чжао просить руки. В это время Чжао Ган и Чжао Юэчань уже стояли на коленях перед Чжао Цзинем. Чжао Юэчань, обливаясь слезами, клялась, что давно исправилась, усмирила свой нрав и впредь будет вести себя подобающим образом. Чжао Ган тоже твердил, как подходят друг другу Дай Цин и Чжао Юэчань, и что союз зрелого мужчины и юной девы непременно будет гармоничным до самой седины. Он говорил так красноречиво, что казалось, будто с неба сыплются цветы1. Чжао Цзинь поначалу не соглашался, но не устоял перед слезными мольбами внучки. Подумав, что перенесенные страдания должны были изменить её, и видя взаимное желание сторон, он решил, что не стоит бить палкой по уткам-мандаринкам2, и дал свое согласие.
Стоило Чжао Цзиню кивнуть, как подготовка к свадьбе закипела. Поскольку для Дай Цина это был повторный брак, семья Дай не стала устраивать пышных торжеств. Всего через три месяца Чжао Юэчань вошла в дом Дай. Она была остра на язык и предупредительна, так очаровала Дай Цина, что тот совсем потерял голову, забыл о других и окружил её безмерной любовью.
Посему, куда бы ни приходила Чжао Юэчань, она всегда выглядела блистательно и нарядно, словно желая выплеснуть всю ту обиду, что копилась в ней раньше. Увидев сегодня Линь Цзиньлоу, она ещё больше преисполнилась решимости торжествовать. В те годы он заставлял её вести жизнь «живой вдовы», всячески унижал, а затем выгнал, словно бездомную собаку, едва не доведя до смерти. В душе она поклялась: если представится случай, она не даст Линь Цзиньлоу покоя! Но кто же знал, что Линь Цзиньлоу сегодня даже не взглянет на неё во второй раз, полностью проигнорировав её присутствие. Это было для неё невыносимее, чем если бы он смотрел на неё с гневом или осыпал проклятиями. Что уж говорить о том, что она внезапно увидела Чэнь Сянлань! Разве эта дрянная девчонка не была продана ею в публичный дом давным-давно? Как же она смеет появляться здесь с таким достоинством, в ослепительно-золотых одеждах? Линь Цзиньлоу не только вывел её в свет, но и самолично привел знакомить с дочерью Сянь-гогуна.
Только что она окольными путями расспросила Линь Дунвань и узнала, что у Линь Цзиньлоу теперь нет ни одной наложницы, осталась лишь Чэнь Сянлань, пользующаяся исключительной милостью. Её еда, одежда и свита слуг были куда величественнее, чем у самой Чжао Юэчань в те времена, когда она была законной найнай в семье Линь.
Чжао Юэчань чувствовала, как гнев комом встал у неё в горле, мешая дышать, и даже изысканные яства на столе показались ей горьким лекарством.
- так, словно с неба сыплются цветы (天花乱坠, tiānhuā luànzhuì) — образное выражение, описывающее крайне красноречивую, но часто пустую или приукрашенную речь. ↩︎
- бить палкой по уткам-мандаринкам (棒打鸳鸯, bàngdǎ yuānyang) — обр. в знач. насильственно разлучать влюбленную пару. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
