Цзян Сиюнь воспользовалась моментом, села рядом с Цзян Му и, обхватив голову руками, словно толстенькая маленькая белка, капризно проговорила:
— Бабушка, я виновата, не ругай меня больше.
Она вела себя так послушно и в то же время озорно, что ни у кого не поднялась бы рука её сурово корить. Линь Дунци тоже не выдержала и прыснула со смеху.
Цзян Му ткнула Цзян Сиюнь в лоб:
— Ты — сплошное беспокойство! Недаром говорят, что ты и простодушна, и глупа!
Цзян Сиюнь краем глаза заметила, что лица присутствующих немного смягчились, и принялась стараться ещё усерднее, кокетливо жалуясь:
— Бабушка, что за слова ты говоришь? Разве вчера вечером ты не хвалила меня, называя мудрой и прекрасной? А сегодня уже передумала? Я так не согласна!
Линь Дунвань и остальные не удержались от смеха, приговаривая:
— Пятая бяомэй с самого детства отличалась живым нравом, она и остроумна, и умеет развеселить.
Цзян Даньюнь холодно вставила:
— Это уж точно, с малых лет у неё язык остёр. — Заметив строгий взгляд Цзян Му, она тут же умолкла.
Цзян Сиюнь увидела, что дело идёт на лад, с облегчением вздохнула и ещё решительнее перевела разговор на другое, застенчиво улыбнувшись Линь Цзиньлоу:
— Эти наколенники — лишь знак моего почтения Линь-да-гэгэ, прошу Линь-да-гэгэ не пренебрегать моей грубой работой.
Линь Цзиньлоу с улыбкой ответил:
— Пятая бяомэй преподнесла их от чистого сердца, разве я посмею пренебречь ими? Раз уж они сделаны с великим усердием, ценой сожжённого в лампе масла и крови сердца, я, разумеется, тоже должен сделать ответный подарок. — Он немного помолчал и добавил: — Только эта подвеска предназначалась победителю. И хотя пятая бяомэй пишет хорошие стихи, но всё же ты призвала подмогу, так что получить эту подвеску тебе, боюсь, не суждено.
Белокожее нежное личико Цзян Сиюнь густо покраснело от смущения. Она опустила голову, теребя пояс платья, и приняла вид послушного ребёнка, признающего свою вину.
Линь Цзиньлоу рассмеялся:
— У меня есть кольцо Цзинь Ханьчжу, оно как раз подойдёт пятой бяомэй. — Затем он повернулся к Сянлань: — По возвращении помни: есть ещё несколько рулонов атласа, которые в этом году поднесли из лавки, пусть сестры тоже выберут себе по одному.
Цзян Сиюнь встала, чтобы поблагодарить, и слегка присела. Её движения были подобны плывущим облакам и текущей воде, исполненные безмятежности, изящества и благородства.
Линь Цзиньлоу поднялся и поманил Сянлань:
— Подойди.
Сянлань пришлось встать и подойти. Линь Цзиньлоу, держа подвеску за шнурок, протянул её:
— Возьми, это тебе.
Сянлань в лёгком замешательстве подняла на него глаза. Он уже начал проявлять нетерпение, взял маленькую ладонь Сянлань и вложил в неё подвеску:
— Бери. Ты написала хорошие стихи, ты это заслужила.
Сянлань тоже присела в поклоне.
Вскоре стихи были оценены, и Линь Цзиньлоу откланялся, чтобы встретить гостей в передней части дома. Цзян Му и Цинь-ши из-за недавней суматохи потеряли интерес к происходящему и разошлись, уводя за собой людей. Осталась лишь Тань Лухуа, распоряжавшаяся служанками, которые убирали остатки угощения. Когда Цзян Му и Цинь-ши отошли далеко, Сянлань уже собиралась уходить, как вдруг услышала:
— У Сянлань-цзецзе благородная выправка, она не только пишет прекрасные стихи, но и делает всё подобающим образом. Мне за ней вовек не угнаться. — Сянлань обернулась и увидела, что Цзян Сиюнь стоит рядом с ней, а на её лице сияет приветливая улыбка.
В это время веял лёгкий летний ветерок, деревья дарили густую тень, звонко стрекотали цикады, и весь сад благоухал розами. В стоящем рядом большом чане с «чертовской маской» рос куст лотоса с ещё не раскрывшимися бутонами, а его огромные изумрудные листья колыхались на ветру.
Сянлань молча посмотрела на Цзян Сиюнь и, слегка улыбнувшись, произнесла:
— Си-гунян слишком меня хвалит. На самом деле Си-гунян и послушна, и умна, и тысячекратно смышлена, а мне, такой простоватой и глупой, с вами не сравниться.
Обе они обладали кристальными сердцами и понимали, что другая сторона ведет разведку, а потому не двигали свои войска. Служанки, завидев их под сенью деревьев, сбивались в группки по двое-трое и указывали на них пальцами, не смея подойти ближе.
Цзян Сиюнь приподняла брови и внезапно посерьёзнела:
— Сянлань-цзецзе — человек умный, так что давайте, открытые люди, не будем говорить тёмными словами. Что на уме у старших, Сянлань-цзецзе, должно быть, и сама понимает.
Сянлань не ожидала, что Цзян Сиюнь окажется настолько прямолинейной, и невольно изумилась, однако на её лице сохранилась лишь спокойная улыбка, и она промолчала. Цзян Сиюнь глубоко вздохнула:
— Говоря по совести, Сянлань-цзецзе прекрасна, словно небожительница, и обладает талантом в восемь доу. Среди знатных дам, которых я видела, тех, кто мог бы сравниться с вами, можно пересчитать по пальцам одной руки.
Цзян Сиюнь намеренно сначала осыпала Сянлань похвалами и внимательно на неё посмотрела, но та лишь кротко и с улыбкой ответила:
— Си-гунян так меня превозносит, что мне становится по-настоящему неловко.
Видя, что Сянлань всё так же улыбается, Цзян Сиюнь продолжила:
— Вот только Сянлань-цзецзе родом не вышла. Если бы вы тоже родились в семье чиновника, то ничем не уступали бы нам. Но из-за того, что происхождение ваше ниже, как бы Линь-да-гэгэ ни баловал вас, стать законной супругой будет трудно. Так распорядилось Небо, и тут ничего не попишешь.
Сянлань спокойно ответила:
— Прошлая жизнь и нынешняя, причины и следствия, круговорот перерождений… Кто-то рождается в великом богатстве и знатности, а кто-то — в бедности и одиночестве. Низкое происхождение — такова моя судьба, и я никогда на неё не жаловалась.
Цзян Сиюнь осторожно следила за выражением лица Сянлань и проговорила:
— Раз Сянлань-цзецзе всё понимает, то должна знать, что помыслы старших сейчас направлены на обсуждение брака. Когда рядом такая яшма и жемчуг, как вы, я, если бы следовала зову сердца, ни за что не захотела бы входить в этот дом. Но дела в моей семье сейчас сотрясают ветры и дожди, я многие годы пользовалась милостью родителей, и теперь, когда пришло время послужить им, тётя выбрала меня. Сложится всё или нет — вопрос отдельный, только и всего.
Сянлань подняла взгляд на Цзян Сиюнь. Та смотрела на неё в упор своими тёмными, спокойными глазами. Нежное личико, прелестное, словно весенний персик третьего месяца, утратило прежнюю детскую ленивую безмятежность. Теперь на нём читались лишь решимость и проницательность. Сянлань помолчала и спросила:
— Что же Си-гунян хочет мне посоветовать?
Цзян Сиюнь вздохнула:
— Мы, девушки, сами не вольны в своей судьбе, так зачем же Сянлань-цзецзе непременно во всём меня превосходить? Даже если не брать в расчёт Линь-да-гэгэ, «человек живёт ради вздоха, а Будда — ради палочки благовоний»1, и наша семья Цзян тоже дорожит своим лицом. Я лишь хочу прожить жизнь спокойно. Если ничего не выйдет, мы с Сянлань-цзецзе могли бы стать подругами по носовому платку, а если всё получится — будем жить в мире. К чему нам грызться друг с другом, словно петухи с выклеванными глазами2, не так ли?
- «Человек живёт ради вздоха, а Будда — ради палочки благовоний» (人活一口气，佛争一炷香, rén huó yī kǒu qì, fó zhēng yī zhù xiāng) — поговорка о том, что достоинство и репутация важны для человека так же, как подношения для божества. ↩︎
- «Петухи с выклеванными глазами» (乌眼鸡, wū yǎn jī) — образное выражение, описывающее людей, которые смотрят друг на друга с ненавистью или находятся в крайне враждебных отношениях. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
