Цинь-ши отрезала:
— Тётушка, Чэнь Сянлань оказала милость моей семье Линь. Если её можно принять — нужно принять, если нельзя — всё равно придётся принять. А если это совсем невозможно, то и о свадьбе не стоит упоминать.
Цзян Му вздрогнула и посмотрела на Цинь-ши; та тоже прищурилась и ответила ей взглядом. В небе сверкнула молния, залив комнату ослепительным светом. Взгляды обеих скрестились, и в конце концов Цзян Му поникла. С измождённым видом и искренним взором она обратилась к Цинь-ши:
— Племянница, у тебя тоже есть дочери. Поставь себя на моё место, и ты поймёшь, что у нас на сердце. — С этими словами она взяла Цзян Сиюнь за маленькую ручку и заставила её подняться. — Эта моя внучка — её внешность, характер и достоинства во всём лучшие из лучших. Порой я предпочла бы сама умереть, лишь бы не видеть, как её обижают.
Глаза Цзян Сиюнь наполнились слезами, и она прерывисто позвала:
— Бабушка…
Эти слова прозвучали так искренне, а Цзян Му выглядела столь подавленной и слабой, что сердце Цинь-ши смягчилось. Вздохнув, она сжала руку Цзян Му и произнесла:
— Тётушка, не беспокойтесь. Мы всегда понимали, что хорошо, а что плохо. Если наши семьи заключат этот благословенный союз, мы ни в коем случае не обидим девчонку Си. Семья не позволит Лоу-гэ-эр потакать своим прихотям. В ближайшие два дня я велю Чэнь Сянлань съехать из главных покоев. В будущем всё её содержание будет соответствовать положению наложницы, без малейших излишеств. — Помолчав, она добавила: — Я уже отправила письмо домой, чтобы в ближайший благоприятный день пригласить официальную сваху.
Услышав это, Цзян Му осталась довольна. С наложницей можно будет разделаться и позже, когда та войдёт в дом, а сейчас позиции Цинь-ши было достаточно. Лицо её посветлело, и она слегка улыбнулась.
Цзян Сиюнь тихо стояла в стороне. Неужели это… уступка семьи Линь? Почему же тогда на душе так тяжело? Семья Линь точно уязвила их слабое место — их стремление поскорее выдать дочь замуж — и заставила её смириться с присутствием Чэнь Сянлань. Этой прекрасной, нежной и талантливой наложницы, от которой Линь Цзиньлоу не может отвести глаз.
Впервые она почувствовала себя беспомощной. Линь Цзиньлоу было крайне трудно подчинить своей воле, а Чэнь Сянлань, если не считать её происхождения, ни в чём ей не уступала… Всю жизнь она лелеяла мечты о талантливом муже и прекрасной жене, подобно паре уток-мандаринок1, надеясь найти любящего супруга, чтобы их сердца бились в унисон, а в доме царило согласие… В груди Цзян Сиюнь всё горело огнём, она словно увязала в болоте. Когда Цинь-ши ушла, она бессильно опустилась рядом с Цзян Му, и слёзы непроизвольно потекли из её глаз.
Тем временем Сянлань, вернувшись в Чанчуньтан, отослала служанок и, оставшись в комнате одна, первым делом разрыдалась. В это время пришла Линь Дунсю со своими служанками. Увидев, что прислуга стоит у дверей спальни и заглядывает внутрь, она спросила:
— Чего вы тут столпились?
Сюэнин в замешательстве ответила:
— Найнай вернулась в слезах, закрылась у себя и никого не пускает.
Хуашань добавила:
— Она ещё даже не обедала.
Пока они говорили, Лин Цин и Лин Су принесли столик для канапе, на котором стояло несколько блюд. Лин Цин сказала:
— Всё уже дважды разогревали, нельзя же совсем ничего не есть.
Линь Дунсю произнесла:
— Ладно, заносите столик, я поем вместе с Сянлань. — С этими словами она первая вошла в комнату.
Глаза Сянлань уже распухли и стали похожи на грецкие орехи2, кончик носа покраснел. Увидев вошедшую Линь Дунсю, она поспешно вытерла слёзы платком и хриплым голосом спросила:
— Четвёртая гунян, почему вы пришли?
Линь Дунсю вздрогнула:
— Ой-ой, чего же так плакать? Кто посмел тебя обидеть? — Она подошла поближе и спросила: — Старший гэгэ тебя обидел?
Сянлань вымученно улыбнулась и лишь велела двум Лин поставить столик на большой кан в нише за узорчатой перегородкой.
Линь Дунсю приказала служанке:
— Цянвэй, сходи ко мне и принеси те два кувшина отменного вина. — Затем она увлекла Сянлань за собой на кан и сказала: — Опьянение прогоняет тысячу печалей, а мы с тобой ещё ни разу толком не пили вместе.
Оказалось, что Линь Дунсю тоже затаила обиду. Только что, вернувшись к себе, она выслушала выговор от тёти Ся, которая отчитала её за поведение в поэтическом обществе, назвав его недостойным воспитанной девицы. Тётя Ся заявила, что её склочность и перебранки из-за пустяков вовсе не подобают степенной и знатной особе, а скорее походят на повадки рыночной торговки. Линь Дунсю было не по себе, но она не смогла найти ни единого слова в оправдание, поэтому ей пришлось, понурив голову, долго слушать нравоучения. От этого у неё стеснило в груди, и она выбежала развеяться. Так она дошла до Сянлань, желая излить ей свою горечь.
Сянлань, погружённая в свои тяжкие думы, уныло сидела у столика. Линь Дунсю, не чинясь, окинула взглядом блюда, заказала в маленькой кухне Чанчуньтана ещё несколько своих любимых яств и сказала:
— Давно слышала, что у старшего гэгэ повара — мастера своего дела, но ещё толком не пробовала их стряпню.
Вскоре Цянвэй и остальные принесли вино и подали подогретый кувшин. Хуашань, стоявшая рядом, разлила вино по чаркам. Линь Дунсю подняла чарку и произнесла:
— Пью за тебя.
Сянлань подняла чарку, чокнулась с ней и осушила её одним глотком. Это было вовсе не мягкое фруктовое или рисовое вино, оно оказалось едким, жгучим и крепким. Сянлань почувствовала, как огненный ком прокатился по горлу и обжёг сердце. Было крайне неприятно, но это принесло необъяснимое облегчение. Линь Дунсю высунула язык:
— Мамочки, какое горькое вино, как только люди считают его чем-то хорошим? — Увидев, что Сянлань снова наполняет чарку, она поспешно остановила её: — Так не пойдёт, если ты сейчас опьянеешь, старший гэгэ мне этого не простит.
Сянлань оттолкнула её руку:
— Разве мы не собрались сегодня, чтобы хоть раз почувствовать облегчение? Четвёртая гунян принесла вино, так к чему теперь эти нежности? — Сказав это, она собственноручно налила Линь Дунсю и отослала всех служанок.
Линь Дунсю вздохнула:
— Ладно уж. — Она подняла чарку, чокнулась с Сянлань и, поморщившись, выпила. Почувствовав, как сердце забилось чаще, а лицо покраснело, она подцепила палочками еду и вдруг рассмеялась:
— Кто бы мог подумать три года назад, что я буду пить за твоё здоровье? Тогда ты была всего лишь робкой девчушкой, которой Цао Лихуань могла дать пощёчину при первой возможности, которую постоянно распекали и которой помыкали как хотели. А теперь ты вся в шелках и атласе, носишь золото и серебро, водишь дружбу с хозяевами. А она уже давно невесть где сгинула и превратилась в неприкаянного призрака. Прискорбно, прискорбно… Вот уж истинно — судьба…
- союз талантливого мужа и прекрасной жены, подобно паре уток-мандаринок (才子佳人鸳鸯梦, cáizǐ jiārén yuānyāng mèng) — китайская идиома, описывающая мечту об идеальном браке гармоничной и любящей пары. ↩︎
- глаза распухли и стали похожи на грецкие орехи (两眼已肿成核桃, liǎng yǎn yǐ zhǒng chéng hétáo) — китайское образное выражение, описывающее глаза, сильно отекшие от долгого плача. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
