Линь Цзиньлоу, процедив сквозь зубы, сказал:
— Разве не тошно, когда перепьешь? Поделом тебе!
С этими словами он поднялся и, взмахнув рукавами, направился к выходу, но, сделав всего пару шагов и услышав, как Сянлань тошнит в плевательницу, не выдержал и вернулся. Обернувшись к стоявшим у порога Лин Су и остальным, он крикнул:
— Живо несите отвар, чтобы вызвать рвоту! Шу Жань! Разузнай, где лекарь Чжан, и приведи его! Немедленно!
Служанки, отозвавшись, обступили её со всех сторон. Линь Цзиньлоу, выкрикнув распоряжения, в ярости опустился на стул, кипя от негодования; он то и дело вскакивал, чтобы взглянуть на Сянлань, и снова садился, а лицо его было чернее дна котла1.
Сянлань вырвало несколько раз, ей стало немного легче, и сознание прояснилось, только голова раскалывалась от боли. Прополоскав рот, она переоделась и просто уложила волосы в один узел. Вскоре, запыхавшись, прибыл лекарь Чжан. Осмотрев её, он обратился к Линь Цзиньлоу:
— И-найнай вашего дома выпила лишнего, я выпишу рецепт, пусть принимает два-три дня. В это время ей следует есть только легкую пищу.
Заметив суровый вид Линь Цзиньлоу, лекарь с заискивающей улыбкой добавил:
— Я только что проверил пульс: здоровье и-найнай стало крепче, чем прежде. Я, старик, сменю рецепт, и, возможно, через два-три месяца придет радостная весть, так что генералу Линю не стоит беспокоиться.
Линь Цзиньлоу, услышав это, немного смягчился. Он щедро одарил лекаря Чжана, проводил его за ворота и вернулся. Служанки уже раздвинули полог кровати; Сянлань, полулежа, прислонилась к изголовью и безучастно смотрела перед собой. Линь Цзиньлоу подошел, вглядываясь в её лицо — бледное, с покрасневшими и опухшими глазами.
— Полегчало? Протрезвела? — спросил он.
Сянлань взглянула на него, но не проронила ни звука. Голова кружилась, подступала тошнота. Теперь, когда хмель прошел, сознание прояснилось, и она вновь столкнулась лицом к лицу со своей горькой жизнью; на сердце у неё становилось всё тяжелее. Почтенный Линь-лао-тай-е жил далеко в Цзиньлине, Линь Чанчжэн был отправлен на службу в Шаньси, Цинь-ши не могла указывать Линь Цзиньлоу — во всем доме Линь лишь его слово имело вес. Цзянь Сиюнь казалась нежной и наивной, но на деле была проницательна и сурова. Сама же Сянлань оказалась заперта в этом поместье, а её беспомощные родители ничем не могли помочь — у неё не было ни пути вперед, ни двери для отступления. Стоило ей подумать о мэймэй, как сердце её сжималось от печали: Цзя Лянь с детства была смышленее и проворнее неё, и кто мог предвидеть, что она погибнет так страшно. Сянлань спрашивала себя: случись такое с ней, нашла бы она силы терпеть, стиснув зубы? За последние годы она вынесла слишком много и уже почти не чувствовала горечи обид. Тоска и отчаяние окутывали её, грядущий путь казался беспросветным. Она брела сквозь грязь, не переставая мучительно стонать в душе, и после каждой её уступки впереди вырастала еще более высокая волна, готовая обрушиться на неё. Она очень боялась — боялась, что закончит как мэймэй, но еще больше боялась, что такой жизни не будет конца. Сянлань тяжело вздохнула и отвернулась, глядя на орхидеи, стоявшие на столике из древесины хайтана.
Линь Цзиньлоу долго молчал, затем с облегчением выдохнул:
— Отдыхай. Я пошлю служанку сказать тайтай, чтобы ты пришла к ней только завтра.
Сказав это, он вышел.
В комнате воцарилась тишина. Сянлань закрыла глаза и прилегла на подушки. Вскоре снова послышались шаги — Линь Цзиньлоу вернулся. Он коснулся рукой её лба. Сянлань приоткрыла глаза: Линь Цзиньлоу сидел на краю кровати. Дождь за окном не утихал, в комнате горел светильник, и свет свечи, падая на его лицо, подчеркивал мужественные черты.
Линь Цзиньлоу снова погладил её по лицу, убрал выбившиеся пряди ей за ухо и тихо спросил:
— Всё еще болит голова? Тошнит? Хочешь воды?
Если бы Линь Цзиньлоу сердился на неё, ей было бы легче, но от его мягкого голоса у Сянлань невесть почему вдруг хлынули слезы. Линь Цзиньлоу принялся утирать их рукой, приговаривая:
— Если будешь так плакать, совсем ослепнешь.
Сянлань закрыла лицо руками и зарыдала. Линь Цзиньлоу приподнял её и прижал к себе, похлопывая по спине. Сянлань уткнулась ему в плечо, не в силах сдержать рыданий. Линь Цзиньлоу погладил её по спине и, наклонившись к самому уху, прошептал:
— Я знаю, что сегодня в поэтическом кружке тебя обидели, я всё понимаю. Но как бы ни было тяжело, нельзя так напиваться. Ты же совсем не умеешь пить, разве это не издевательство над собственным телом? Я стараюсь придать тебе весу в чужих глазах, а ты сама же себя позоришь? К тому же Лао Юань — чужой человек, тебе не следовало видеться с ним наедине. Даже если рядом были Дэ-гэ-эр и служанки, если люди узнают, то примутся пережевывать корни языка2.
Заметив, что Сянлань плачет уже не так сильно, он слегка отстранился и не удержался от вопроса:
— О чем ты всё-таки говорила с Лао Юанем?
Сянлань опустила голову и, смахнув слезы рукавом, тихо ответила:
— Я спрашивала, как не стало родной матери Дэ-гэ-эра. Мне жаль, что её участь была столь печальна, и я боюсь… что однажды меня ждет то же самое.
Линь Цзиньлоу нахмурился:
— Что ты имеешь в виду?
— Маркиз и его законная жена довели её до смерти, — Сянлань подняла голову и пристально посмотрела на Линь Цзиньлоу. Её взгляд, глубокий, словно темный омут, был спокоен, но в глазах читались невыразимая печаль и смятение.
Сердце Линь Цзиньлоу пропустило удар, и выражение его лица постепенно становилось ледяным.
- лицо чернее дна котла (脸黑得如锅底一般, liǎn hēi dé rú guō dǐ yī bān) — образное описание крайне гневного или мрачного выражения лица. ↩︎
- пережевывать корни языка (嚼舌头根子, jiáo shé tou gēn zi) — фразеологизм, означающий распространение сплетен и злословие. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
