— Ты еще смеешь так о е отзываться, будто у самой нрав не упрямый. Смердишь, точно камень в выгребной яме1, зря только красота такая досталась: одной фразой можешь разгневать е так, что и сердце, и печень, и легкие разболятся. Неужто позабыла всё?
Сянлань поворошила угли в жаровне, обернулась и улыбнулась, а затем, снова отвернувшись, вздохнула:
— Когда я покидала обитель, возвращаясь в мир, наставница указала мне, что единственная моя беда — «упрямый нрав». Тогда я приняла это за похвалу и возгордилась, а теперь, вспоминая об этом, вижу, какой печалью было исполнено лицо наставницы. Должно быть, она уже тогда знала, что из-за этой черты мне придется хлебнуть немало горя… Теперь я понемногу меняюсь.
Линь Цзиньлоу смотрел на профиль Сянлань; его губы шевельнулись, но он не смог вымолвить ни слова. В груди внезапно возникло тягостное чувство. Он был человеком проницательным и понимал: большая часть того горя, что выпало на долю Сянлань, пришла к ней именно от него.
Цинь-ши все это время стояла у дверей. Слегка приподняв занавеску, она заглянула внутрь и увидела, что ее сын смотрит на девушку во все глаза, не моргая. Стоило Сянлань встать и отойти, как взгляд Линь Цзиньлоу следовал за ней.
Цинь-ши опустила занавеску, не проронив ни звука.
Вскоре прибыл лекарь. Он осмотрел Линь Цзиньлоу, выписал новый рецепт и добавил еще одну мазь для ран. Сказав, что серьезной опасности нет, он откланялся. Цинь-ши вошла проведать сына, и Линь Цзиньлоу сказал Сянлань:
— Ты уже ужинала? Ступай поешь, ты здесь пока не нужна.
Сянлань вышла поужинать. Служанки принесли четыре блюда с густыми подливами, чашу сверкающего, маслянистого риса цзинми, тарелку утонченных молочных сладостей и чашу отвара, питающего кровь и восполняющего ци. Сянлань уселась за столик на кане. Расспросив остальных, она узнала, что они уже перекусили на скорую руку, поэтому велела накрыть еще один стол под каном. Все вместе они принялись за курицу «восемь сокровищ» без костей и другие яства. Сянлань отдала им сладости, а Лин Су принесла полкотелка супа, оставшегося с утра, и они шумно и весело поели еще раз.
Когда с трапезой было покончено, Сянлань прополоскала рот, вымыла руки и вернулась в комнату Линь Цзиньлоу. Цинь-ши поднялась с места:
— Уже поздно, мне пора возвращаться.
Сянлань пошла следом, чтобы проводить ее. У самых дверей Цинь-ши взяла Сянлань за руку и сказала:
— Дитя мое, теперь Лоу-гэ-эр целиком на твоем попечении.
Сянлань ответила:
— Тайтай, не беспокойтесь.
Цинь-ши покачала головой и, не выпуская руки Сянлань, задумчиво уставилась на пляшущие тени от свечей на лакированном столике. Помолчав, она произнесла:
— Мы обе люди прямодушные, не к чему нам эти пустые и лживые слова вежливости. Лоу-гэ-эр рассказал мне, что и в этот раз его спасение — полностью твоя заслуга… Я даже не знаю, что и сказать… Раз уж все дошло до такого, давай мы с тобой, как мать с дочерью, поговорим по душам. Поначалу ты мне не полюбилась. Красотой бог не обделил, но гордыни было слишком много, да и держалась ты чересчур высокомерно. Лоу-гэ-эр положил на тебя глаз, и я боялась, что в задних покоях не будет ни дня покоя. Потом ты спасла меня и четвертую девчонку, я стала благодарна тебе и зауважала, но все же думала, что ты всего лишь служанка — дам побольше серебра, буду впредь обходиться с тобой ласково, и довольно. Ведь как бы ни притворялся добродетельным тот, кто таит лукавство, в конце концов правда выплывет наружу. Но я не ожидала, что время покажет истину, и верно сказано: «сильный ветер узнает крепкую траву, а смута в государстве проявляет преданных подданных»2. Ты и сама понимаешь, кто относится к тебе хорошо, а кто нет. Редко кто, понимая это, способен усмирять себя ради блага других. Эх… дитя… — Цинь-ши погладила руку Сянлань. В этот миг чувства ее были искренни, глаза повлажнели, и она промокнула их уголком платка. — Я слышала сейчас те слова, которыми ты увещевала Лоу-гэ-эра. Все они правильные. Чьи бы то ни было советы, кроме слов старого господина, Лоу-гэ-эр и слушать не станет, а тебя слушает. В будущем тебе придется еще не раз наставлять его ради меня. — Сказав это, она поправила выбившийся локон Сянлань и заправила его ей за ухо. — Запомни мои слова: Лоу-гэ-эр ценит тебя, а я в своем сердце признаю тебя дочерью. Если он посмеет обидеть тебя в будущем, я за тебя заступлюсь.
С этими словами она сняла со своей руки пару браслетов и надела их на запястье Сянлань.
Сянлань поспешно попыталась отказаться:
— Этого нельзя принимать.
Цинь-ши улыбнулась:
— Почему это нельзя? Эта пара — мое приданое из родительского дома. Отдаю их тебе, чтобы ты видела искренность моего сердца.
Стоявшая рядом У-мама принялась подавать Сянлань знаки глазами и, расплывшись в улыбке, затараторила:
— Нужно поздравить тайтай! Я и раньше думала, на кого же Сянлань-гунян похожа, а теперь, когда тайтай об этом сказала, я и впрямь вижу сходство — точь-в-точь мать с дочерью. Должно быть, это судьба из прошлой жизни. — Она взяла Сянлань за руку: — Поспеши же поблагодарить тайтай.
Сянлань пришлось совершить полный поклон. Цинь-ши подбодрила ее еще парой фраз и наконец ушла. У-мама намеренно задержалась на пару шагов и с улыбкой шепнула Сянлань:
— Поздравляю, и-найнай. Тайтай у нас женщина проницательная и строгая, и только тебе, при твоих-то достоинствах, могла выпасть такая честь. — Сказав это, она вышла вслед за госпожой.
Сянлань вернулась в спальню. Линь Цзиньлоу, лежа в постели, спросил:
— О чем это тайтай с тобой говорила?
Сянлань лишь улыбнулась, не проронив ни слова. Она опустила взгляд на браслеты, и ей показалось, что ее запястья налились неподъемной тяжестью.
- камень в выгребной яме (茅坑里的石头, máokēng lǐ de shítou) — идиома, описывающая крайне упрямого, грубого и своенравного человека. ↩︎
- сильный ветер узнает крепкую траву (疾风知劲草, jí fēng zhī jìng cǎo) — чэньюй, означающий, что только в суровых испытаниях проверяются истинная сила духа, стойкость и верность человека. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
