Линь Дунци вздохнула и сказала:
— Раз уж всё так обернулось, если спрашивать обо всём прямо, от сестринской привязанности не останется и следа. Семья её мужа теперь — лишь пустая оболочка, старший зять — бездельник, от которого нет никакого толку, а сама она слишком горда, оттого и в жизни ей приходится непросто. К тому же её инян умерла, а на болезненного второго брата нет никакой надежды. Должно быть, из-за всего этого она и поддалась иным помыслам. — Она качнула головой и добавила: — Ну да ладно, оставим это.
Сянлань улыбнулась:
— Вторая гунайнай и впрямь человек широкой души и редкого великодушия. С таким умением прощать впереди вас ждёт долгое счастье. — Заметив, что Линь Дунсю всё ещё сердито раздувает щеки, она принялась её утешать: — Как говорится, «в поступках нужно оставлять одну нить про запас»1, ведь если в семье всё делить слишком строго, то и жизни не будет. Раз нельзя спросить открыто, не принимайте это близко к сердцу, иначе лишь добавите себе огорчений.
Про себя Сянлань со вздохом отметила, что люди нынче пошли один другого хитрее, но подобными поступками они лишь закрывают себе пути в будущем. Линь Дунвань лишилась искренней привязанности ради мелкой выгоды; считая себя пронырливой, она на самом деле понесла невосполнимую утрату. Сянлань также втайне восхитилась Линь Дунци: та, сама оказавшись в убытке и терпя обиду, всё же сумела подумать о чужих трудностях и умолчать о чужом зле. Хотя Линь Дунци далеко не так проницательна и умела, как Цинь-ши, в её обращении с людьми чувствовалось куда больше истинного достоинства.
Линь Дунсю с насупленным видом произнесла:
— Я всё понимаю, просто никак не могу проглотить эту обиду, на душе неспокойно.
Линь Дунци подала Сянлань знак глазами, и они обе одновременно подняли чашки с чаем.
— Сегодня знаменательный день для лаотайтай, не будем о грустном. Давайте пить чай, пить чай, — с улыбкой сказала Линь Дунци.
Они ещё немного поболтали о пустяках, и неприятный разговор был забыт.
Вскоре Цинь-ши прислала человека пригласить Сянлань и позвала её одну в боковую комнату. Цинь-ши сидела на большом кане; она взяла Сянлань за руку, сперва расспросила о здоровье, а затем похвалила её сегодняшний наряд:
— В таком платье ты кажешься очень яркой. У меня есть один ювелирный набор2, он как раз подойдёт к этому платью. Позже велю Хун Цзянь принести его тебе. — Она с улыбкой добавила: — И не вздумай отказываться, иначе я рассержусь.
Сянлань только хотела возразить, но, услышав это, поспешно улыбнулась:
— Тайтай так добра ко мне.
Она смотрела на Цинь-ши, понимая, что за этим обязательно последует продолжение.
И впрямь, Цинь-ши похлопала Сянлань по руке, лицо её постепенно приняло печальное выражение, она словно хотела что-то сказать, но не решалась. Тогда Сянлань спросила:
— Что тревожит тайтай?
Цинь-ши вздохнула:
— Ох, мне даже неловко об этом говорить… Всё лаотайтай. Сказала, что раз у неё сегодня юбилей, то и родню со своей стороны стоит позвать повеселиться. Да только в столице сейчас остались лишь Цзяны, вот лаотайтай и послала людей пригласить семью Цзян. Я долго её отговаривала, но она не желает менять решение, твердит, что и лао-е на это согласился. Вот ведь… Ох…
Сянлань всё отчетливо поняла, сердце её сжалось, и ей вмиг стало не по себе. Она тут же взяла себя в руки, глубоко вздохнула и спустя мгновение ответила Цинь-ши:
— Я понимаю. В конце концов, это родня лаотайтай, и такая вражда, конечно, её тяготит. Сегодня её праздник, и я обязательно буду помнить об общем благе, так что тайтай может быть спокойна.
Цинь-ши смотрела на её белое, нежное лицо, и в душе её смешивались самые разные чувства. Поступок лаотайтай был показухой для посторонних: мол, семьи Линь и Цзян снова в ладах. Это должно было смыть те позорные слухи, что ходили о сестрах Цзян-ши, но ценой обиды, нанесенной Сянлань. Цинь-ши спросила себя: окажись она на её месте, смогла бы она так спокойно и рассудительно со всем справиться? Она уже приготовилась утешать Сянлань, когда та разрыдается или даст волю гневу, но нынешняя покорность девушки лишь вызвала у Цинь-ши ещё большую жалость. Сжимая руки Сянлань, она то и дело повторяла:
— Дитя моё… Ох, дитя моё… — И в конце концов даже притянула её к себе и обняла.
В это время Сюэнин стояла снаружи боковой комнаты, выглядывая из-за занавески. Люй Лань, заметив её, хлопнула по плечу и спросила:
— Ты что здесь делаешь, высматриваешь как воровка?
Сюэнин вздрогнула, резко обернулась и, прижав руку к груди, выпалила:
— Ты меня до смерти напугала! — Она выставила вперед вышитый кошелек и добавила: — Наша инян, когда шла сюда, забыла кошелек, вот я и принесла. Она сейчас говорит с тайтай, мне входить неловко, так что будь добра, передай его нашей гунян.
Сказав это, она сунула кошелек в руки Люй Лань и поспешно ушла.
— Принесла кошелек, а сама ведет себя так скрытно, — пробормотала Люй Лань.
Выйдя со двора, Сюэнин торопливо направилась в зал Юйшитан. Линь Чжаосян сидел снаружи в плетеном кресле-качалке и забавлялся с птицей. Сюэнин поспешила к нему и пересказала всё, что услышала в комнате: что говорила Цинь-ши и что отвечала Сянлань. Посмотрев на выражение лица Линь Чжаосяна, она добавила:
— Инян с самого начала была широкой души человеком…
Линь Чжаосян махнул рукой, и Сюэнин замолчала.
Линь-лаотайтай, сидевшая рядом, с улыбкой произнесла:
— Дитя моё, ты у нас самая смышленая.
Сюэнин заискивающе улыбнулась:
— Я ведь воспитана самой лаотайтай, так что, даже будь я глупой, всё равно набралась бы от вас мудрости.
Линь-лаотайтай усмехнулась:
— Ступай, присматривай там хорошенько. Если исполнишь это дело как надо, я тебя не обделю.
Сюэнин, рассыпаясь в благодарностях, ушла.
Линь-лаотайтай спросила:
— Что же ты всё-таки задумал… Как по-твоему, она притворяется или ей и впрямь всё равно? Если притворяется, то расчет её слишком глубок, а если ей и правда всё равно, то она круглая дура.
Линь Чжаосян поставил клетку с птицей на столик рядом с собой и неспешно проговорил:
— Лоу-гэ-эр всю жизнь страдает из-за женщин, а теперь он так увлекся этой особой, что мне волей-неволей придется её проверить. Не спрашивай больше, у меня свои соображения.
- «в поступках нужно оставлять одну нить про запас» (做人留一线, zuòrén liú yīxiàn) — идиома, означающая, что не стоит доводить ситуацию до крайности, чтобы сохранить возможность для примирения в будущем. ↩︎
- ювелирный набор (头面, tóumiàn) — полный набор женских ювелирных украшений для волос и головы, выполненных в едином стиле и составляющих ансамбль. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
