Наступила ночь, Линь Цзиньлоу велел принести поздний ужин в кабинет. Лин Су и Лин Цин вдвоем внесли кан-столик и увидели, что Сянлань всё ещё спит под одеялом, слегка обнажив плечо. Линь Цзиньлоу приказал поставить столик на кровать архата; служанки не осмелились оглядываться по сторонам и, опустив головы, вышли. На столике расставили восемь тарелок с изысканными закусками, две чаши риса, блюдо с мучными изделиями, горшочек каши, горшочек супа, а также нарезанные кубиками сезонные фрукты. Линь Цзиньлоу разбудил Сянлань, то и дело подкладывал ей еду, то наливал суп и даже подносил ложку к самым ее губам.
— Вкусно? — спросил он. — Хочешь чего-нибудь еще? Вели повару приготовить.
Сянлань, протирая глаза, села; она уже давно проголодалась и спросонья выпила пару глотков супа. Глядя на нее, заспанную, с разрумянившимися щеками, Линь Цзиньлоу подумал, что она истинное «весеннее пробуждение хайтана»1, к тому же такая милая, словно сонная кошка. Он не удержался, снова протянул руку, чтобы потискать ее, привлек к себе и поцеловал. Сянлань уклонялась как могла, но он все равно добился своего. Она сердито взглянула на него, оттолкнула его руку, поднялась, оделась и, взяв палочки, принялась за еду.
Линь Цзиньлоу, напевая под нос мотив, ел, то и дело касаясь Сянлань. Вид у него был довольный, и он съел лишнюю чашу риса. Сянлань посмотрела на него:
— Завтра рано утром мне нужно сходить в свое прежнее жилье.
Линь Цзиньлоу нахмурился, отложил палочки и спросил:
— Зачем?
— Там остались кое-какие вещи…
— Вещи там копейки стоят, брось их.
— Там мое рукоделие, я вышивала его сама, стежок за стежком.
— Не стоит возвращаться, просто пошли кого-нибудь забрать их, а ты оставайся здесь со мной.
— Нельзя. Пожилая женщина, живущая во дворе, обычно заботилась обо мне, я должна лично прийти и поблагодарить ее.
— Возьми серебра из казны и пусть этот парень Бао-эр сходит поблагодарить.
Сянлань покраснела:
— Только что говорил, что будешь добр ко мне, а теперь снова проявляешь своенравие?
Линь Цзиньлоу замолчал и с досадой проглотил пару ложек риса. Он только-только нашел ее и еще не успел насладиться близостью, ему хотелось каждое мгновение держать ее при себе, поэтому он, конечно, не желал, чтобы она уходила.
На следующий день Сянлань, хоть и проснулась поздно, все же отправилась в тот маленький дворик, где жила раньше. Линь Цзиньлоу бросил дела и пошел следом. Едва войдя во двор, он нахмурился, а когда зашел в восточную комнату, где жила Сянлань, его брови и вовсе сошлись на переносице:
— Разве в этой дыре можно жить? Тут сыро и мрачно, даже если был здоров — заболеешь.
Сянлань сделала вид, что не слышит. Она одну за другой собирала свои вышивки, сделанные за эти дни, и аккуратно складывала одежду. Линь Цзиньлоу оглядывался по сторонам во дворе и увидел на подоконнике разбитый горшок с хризантемой. Хотя цветок не представлял ценности, он подумал, что Сянлань, вероятно, посадила его сама, и, указав Шуанси на горшок, велел:
— Забери это, позже пересадим в красивый горшок и поставим в комнате.
Шуанси поспешно откликнулся и унес цветочный горшок.
Линь Цзиньлоу снова вошел в комнату и увидел на грубом деревянном кан-столике разбросанные листы бумаги. Подул ветер, верхние листы слетели, открыв взгляду рисунок под ними — портрет, на котором, кажется, был изображен мужчина. Линь Цзиньлоу тут же поднял рисунок и внимательно всмотрелся. Лицо на портрете показалось ему знакомым… это был… он?
Сянлань как раз обернулась и увидела, что Линь Цзиньлоу пристально смотрит на рисунок — тот самый портрет, что она нарисовала в ту ночь. Лицо ее мгновенно вспыхнуло, она подскочила, выхватила бумагу и, отведя взгляд, сказала:
— Я все время рисую цветы и птиц, поэтому люди у меня выходят плохо… Это просто набросок, я не рисовала его специально!
Линь Цзиньлоу смотрел на ее нежное, залитое румянцем лицо и покрасневшие кончики ушей; на сердце у него стало радостно. Какая же она милая и притягательная, свежая, словно цветок, так и сияет. С улыбкой на губах он произнес:
— О, значит, просто рисовала и случайно нарисовала меня? Ночью рисовала, верно? А еще говорила, что не скучаешь по мне, м-м?
Сянлань покраснела еще сильнее:
— Что за… что ты такое говоришь, какое еще «ночью»…
Она отвернулась, притворяясь, что собирает вещи, и спрятала рисунок под кусок вышивки.
— Ладно, пусть будет днем.
Линь Цзиньлоу внезапно обнял Сянлань сзади и крепко поцеловал ее в губы раз, другой, третий. Сянлань испугалась и, вырываясь, прошептала:
— Сейчас же день, ты с ума сошел? Снаружи люди!
Линь Цзиньлоу вытянул рисунок из-под одежды. Сянлань попыталась отобрать его и, притопнув ногой от досады, воскликнула:
— Быстрее верни!
Линь Цзиньлоу поднял руку высоко:
— Не отдам, а вдруг ты его порвешь? Мне этот рисунок очень нравится.
Когда сборы закончились, перед уходом Сянлань лично поблагодарила пожилую женщину, вручив ей серебро и подарки. Линь Цзиньлоу же подозвал Цзисяна, достал рисунок из-за пазухи и протянул ему:
— Найди лучшего мастера, пусть оформит этот свиток. Используй ось из старого сандала, укрась панцирем черепахи и агатом. Когда будет готово, повесь в кабинете, и не забудь забрать, когда будем возвращаться в Цзиньлин.
- Весеннее пробуждение хайтана (海棠春睡, hǎitáng chūn shuì) — идиома, описывающая красоту спящей или только что проснувшейся женщины, восходящая к легенде о красавице Ян-гуйфэй. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
