Моё настоящее имя — Лю Тяньлян. Мать говорила, что я родился перед самым рассветом, поэтому отец и назвал меня Тяньляном. Когда я только попал в общину, все звали меня Ша Лян, но потом Цзу Е сказал:
— Раз вступил в общину, значит, стал нам братом, не зовите его больше Ша Ляном.
Второй Батоу спросил:
— А как тогда звать?
Цзу Е посмотрел на меня, улыбнулся и произнёс:
— Раз голова такая большая, пусть будет Датоу.
С тех пор все стали звать меня Датоу. Второй Батоу часто подшучивал надо мной:
— Голова-то большая, да только в ней сплошной кисель.
Цзу Е иногда спрашивал меня:
— Датоу, не жалеешь, что пошёл за мной?
На самом деле я много лет раз за разом обдумывал этот вопрос: жалею или нет? Цзу Е прекрасно понимал, что из меня не выйдет толкового Лао А-Бао, и всё же позволил мне вступить в общину…
Раньше я работал половым в чайной. Если бы Цзу Е не заходил туда постоянно пить чай, мы бы никогда не познакомились. Я всегда придерживал для него стол, а перед его приходом протирал стулья и столешницу до блеска. Если он ронял веер, я тут же его поднимал. Если терял монету, я подбирал её, догонял его и возвращал. Со временем Цзу Е перестал считать меня чужим и, едва переступив порог, громко выкрикивал:
— Ша Лян, завари-ка мне лунцзина!
Я радостно откликался:
— Сейчас будет!
Сам я был толстым и выглядел глуповато, вот в чайной все и прозвали меня Ша Ляном. Глуп я или нет на самом деле — это я и сам знал. Простому человеку в те смутные времена, когда кругом война и разруха, быть немного придурковатым даже выгодно — меньше шишек достанется.
Однажды Цзу Е, попивая чай, спросил меня:
— Ша Лян, кто у тебя из родных остался?
Я ответил:
— Позвольте доложить, господин, из близких была только мать, да и та в прошлом году занемогла и преставилась. Младшая сестра уехала далеко, выйдя замуж, так что из домашних я один-одинёшенек остался.
Цзу Е снова спросил:
— И сколько же медяков ты здесь за год выручаешь?
Я с улыбкой ответил:
— Господин, способностей у меня никаких нет, только и умею, что на побегушках быть. Лавочник наш человек добрый, кормит — и на том спасибо, как я могу ещё и денег просить?
Цзу Е помолчал немного и сказал:
— Как закроетесь, приходи ко мне по этому адресу, есть разговор.
Он оставил мне записку со своим адресом. К счастью, в детстве я несколько лет посещал частную школу, иначе и иероглифа бы не разобрал.
Когда чайная закрылась, я взял записку и отправился к Цзу Е. По дороге сердце так и ухало в груди: не знал я, зачем понадобился такому человеку, но нутром чуял, что дело доброе.
После нескольких поворотов я наконец добрался до дома Цзу Е — это была огромная усадьба. Ворота выходили на юг. Сразу за входом росло большое дерево зизифуса, а посреди прохода стоял огромный чан для воды. По бокам, на востоке и западе, располагались флигели, а в глубине двора — главный зал. Стоило войти в зал, как в глаза бросался алтарь общины, над которым висела копия сунской картины «Небожитель, написанный тушью». По обе стороны от неё висели парные надписи. На правой: «Милосердный человек с добрым сердцем творит дела праведные», на левой: «Хранящий согласие и благо оберегает всеобщий мир». Позже я узнал, что эти строки Цзу Е сочинил сам.
Когда я пришёл, Цзу Е проводил собрание, там было человек шесть или семь. Стоило мне появиться, как они закончили. Управляющий ввёл меня внутрь, Цзу Е махнул рукой, и те люди разошлись.
Цзу Е пригласил меня в кабинет и сказал:
— Садись, Ша Лян, побеседуем.
И велел слугам подать чай.
Я ведь простой половой: привык, что другие сидят, а я стою, другие пьют, а я смотрю. Он велел мне сесть, а я и не знал, куда приткнуться.
Цзу Е заметил моё волнение и с улыбкой произнёс:
— Не стесняйся, не стесняйся, присаживайся.
Я робко присел. Вскоре вошла служанка лет пятидесяти с чайником, наполнила две чашки и одну подала Цзу Е со словами:
— Прошу, господин.
Вторую она протянула мне. Я тут же вскочил и, дрожа от волнения, принял чашку. Цзу Е рассмеялся:
— Садись, садись, сегодня ты мой гость.
Я чувствовал, как у меня от натужной улыбки сводит мышцы лица.
— Спасибо, господин, спасибо большое, — лепетал я.
Хлебнул чаю и чуть не ошпарился насмерть. Цзу Е с той женщиной только весело переглянулись.
Цзу Е сказал служанке:
— Ступай.
Женщина мельком взглянула на меня и вышла.
В комнате остались только мы с Цзу Е. Я вертел в руках чашку, не зная, что сказать.
Цзу Е отпил чаю и спросил:
— Ша Лян, неужто ты всю жизнь в половых проходить собираешься?
Я ответил:
— Господин, у меня способностей других нет. Могу на побегушках служить, на кусок хлеба хватает — и то ладно.
Цзу Е продолжил:
— Ты меня всё «господин» да «господин» величаешь. А сам-то никогда не думал в господа выбиться?
От этих слов я едва чашку не выронил и испуганно затараторил:
— Господин, что же вы такое говорите! Я рождён для того, чтобы таким людям, как вы, прислуживать. Судьба у меня низкая, разве мне чета ваше благополучие!
Цзу Е помрачнел:
— Бесхребетная скотина!
Я опешил. При чём тут хребет? Кто же не хочет, чтобы ему прислуживали, да только талант надобно иметь. Я понурил голову и смолк.
Цзу Е вздохнул и произнёс:
— Ша Лян, знаешь ли ты, что раньше я жил ещё хуже твоего?
— А? — я поднял голову, не понимая, к чему он клонит.
— Иди за мной, — сказал Цзу Е.
Он встал, и я последовал за ним. Мы вышли из главного зала и вошли в западный флигель. Едва переступив порог, я вздрогнул от страха: внутри стояли поминальные таблички усопших. Присмотревшись, я прочёл: «Покойному отцу-родителю», «Покойной матери-родительнице», а также старшему брату, младшей сестре и любимому младшему брату. У меня в голове всё перемешалось, и я в оцепенении уставился на Цзу Е.
Цзу Е зажёг благовонную палочку, воткнул её в курильницу и поведал мне о делах давно минувших дней.
Предки Цзу Е когда-то состояли в «Обществе Неба и Земли», а в конце эпохи Цин примкнули к тайпинам. При жизни отца Цзу Е семья не бедствовала. После Синьхайской революции его отец даже занимал важный пост в правительстве, а позже примкнул к «Движению в защиту конституции». Однако из-за того, что он твёрдо поддерживал Сунь Чжуншаня и его идею вооружённой защиты закона, его убили прямо в лагере подосланные гуансийскими милитаристами наёмники. Чтобы вырвать корень зла, палачи той же ночью ворвались в дом Цзу Е и расправились со всей семьёй.
Дед и бабка Цзу Е даже пикнуть не успели — их закололи на месте. Мать и старший брат до последнего бились с убийцами. Матери нанесли несколько ударов в живот, так что выпали внутренности, но она, припав к земле, мёртвой хваткой вцепилась в ноги палача и закричала Цзу Е: «Скорее хватай брата с сестрой и бегите!» В ужасе Цзу Е увёл младших из дома. Они бежали всю ночь, преодолев десятки ли, прежде чем остановились. Обняв брата и сестру, Цзу Е разрыдался вместе с ними.
В тот год Цзу Е было пятнадцать лет, младшему брату — десять, а сестре — восемь. Старшему брату, который погиб, исполнилось восемнадцать. С тех пор трое чудом уцелевших детей скитались по улицам, добывая пропитание милостыней.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
