Даже я, человек недалёкого ума, не так давно примкнувший к подразделению, чувствовал напряжённость атмосферы. Освобождение всей страны было уже близко, четыре великих подразделения распались, моральный дух братьев упал, разобщённость усилилась, а конфликты обострились. Внезапный визит Цянь Юэлиня из северной школы и напускная сдержанность Цинь Байчуаня из западной — неизвестно, к добру всё это было или к худу! Но Цзу Е сохранял поразительное спокойствие.
В начале 1949 года, когда завершились три великих сражения, Гоминьдан едва влачил существование. Советский Союз и США, исходя из собственных интересов, требовали от Гоминьдана и Коммунистической партии «разделить правление по реке», а на деле просто хотели расколоть Китай.
Гоминьдан воспользовался моментом, чтобы развернуть лживую пропаганду и запугать простых людей рассказами о том, какие ужасы творятся в освобождённых районах. Даже пришедший оттуда старший наставник Цянь Юэлинь говорил, что жизнь в освобождённых районах не сахар.
Цзу Е был человеком исключительной мудрости. Он понимал, что школа Цзянсян — это банда мошенников, а там, где мошенникам живётся плохо, простой народ обязательно живёт в мире и достатке.
В то время многие люди, введённые в заблуждение враждебной пропагандой Гоминьдана, всеми силами пытались сбежать на Тайвань или в Гонконг. Глава южной школы «Юэхайтан» Цзян Фэйянь тоже часто совершала поездки между Гуандуном и Гонконгом.
Однажды Цзу Е сказал мне:
— Датоу, я поведу тебя на встречу с одним человеком.
— С кем? — спросил я.
— Придём — сам увидишь, — ответил Цзу Е.
Фэнцзышоу по-прежнему ни на шаг не отходил от Цзу Е. Цзу Е раздобыл три билета на поезд, и мы втроём отправились в Сучжоу. Это был первый раз с моего рождения, когда я ехал на поезде, и всё мне было в новинку: в вагоне оказались столы, стулья и даже электрические лампы, совсем как в гостиной у Цзу Е. Больше всего меня удивляло то, что эта штука такая длинная, и мне было непонятно, что именно тянет её вперёд.
Весь путь я провёл в неописуемом восторге, не отрываясь глядя в окно на проносящиеся мимо пейзажи. Фэнцзышоу сказал мне:
— Это роскошный поезд. Тебе очень повезло, что твоя первая поездка проходит в таком комфорте!
В тот момент я больше всего на свете хотел, чтобы поезд не останавливался и вёз нас так целую вечность.
В три часа дня поезд прибыл на станцию. Миновав шумный вокзальный зал, мы вышли на площадь, где нас уже ждали. На трёх рикшах, петляя по улицам, мы добрались до подножия горы. Я увидел перед собой монастырь.
Маленький монах, дежуривший у ворот, завидев нас, повёл внутрь. Мы миновали несколько залов с изваяниями Будды и, повернув налево, подошли к келье для медитаций. Монах доложил о нас, а затем произнёс:
— Три благодетеля, пожалуйста, входите.
Мы с Фэнцзышоу вошли следом за Цзу Е. В комнате мы увидели старого монаха, погружённого в медитацию. На вид ему было лет восемьдесят или девяносто.
Цзу Е сложил ладони и тихо промолвил:
— Монах Цинфэн, надеюсь, вы пребываете в добром здравии.
Старый монах ответил на приветствие:
— Амитофо. Цзу Е и его спутники, должно быть, утомились с дороги. Сюньчжу, подай чай.
— Слушаюсь, учитель, — ответил маленький монах и пошёл разливать чай.
Услышав это, я понял, что этот почтенный старец знаком с Цзу Е. Связи Цзу Е были поистине безграничны!
— Благодарю вас, наставник! — сказал Цзу Е. — В этот раз я пришёл не один, а привёл с собой своего юного ученика, который хорошо разбирается в чайном искусстве. — С этими словами он махнул мне рукой: — Датоу, иди помоги маленькому наставнику заварить чай.
— Слушаюсь, — ответил я, поспешил во внутренние покои и принял чайную утварь. Вскоре я заварил чай Билочунь, вынес его и разлил всем присутствующим.
Цзу Е сказал:
— Прошу вас, наставник.
Монах Цинфэн отхлебнул чай, прикрыл глаза, смакуя вкус, и ласково улыбнулся:
— Свежий и утончённый вкус. У благодетеля поистине благие корни!
Я не совсем понял слова старого монаха, но смутно почувствовал, что он меня хвалит.
Цзу Е улыбнулся и спросил:
— Как ваше здоровье, наставник?
— Благодарю за заботу, Цзу Е, всё хорошо, — ответил Монах Цинфэн.
Цзу Е произнёс:
— Тридцать лет назад мне посчастливилось встретиться с вами, и это была великая удача! Все эти годы, когда я заходил в тупик в своих раздумьях, мне требовались ваши наставления. Ваша доброта ко мне подобна горе.
— Вы преувеличиваете, Цзу Е, — ответил Монах Цинфэн. — В вас ещё не угасли благие корни, так что воздаяние непременно придёт!
Цзу Е сказал:
— Наставник, я пришёл в этот раз, чтобы просить вашего наставления по трём вопросам.
Услышав это, я чуть не лишился чувств. Неужели Цзу Е тоже нуждается в чьих-то наставлениях? Я оглянулся на Фэнцзышоу, но тот лишь беспомощно улыбнулся и промолчал.
Монах Цинфэн промолвил:
— Цзу Е, в мире саха все образы пусты. Если вы не сможете отпустить, то не сможете и прозреть.
Цзу Е спросил:
— Первый вопрос: должен ли я уйти или мне следует остаться?
Этот первый вопрос совершенно сбил нас с Фэнцзышоу с толку. Что это значит? Куда уходить? Зачем оставаться?
Монах Цинфэн ответил:
— Школа Цзянсян существовала долгие годы. Она совершала как добрые, так и злые дела, но зла было больше, чем добра. Особенно в конце эпохи Цин и в годы Республики: злодеяния следовали одно за другим, и грехи их безмерны. Неважно, уйдёте вы или останетесь, Цзу Е, важно то, останется или исчезнет сама школа Цзянсян.
От слов старого монаха я вздрогнул. Неужели он тоже знает подноготную школы Цзянсян? По правилам нашего братства, каждый, кто знает тайны школы и при этом не является братом, считается врагом, которого нужно немедленно «убрать». Цзу Е не только не «убрал» его, но и выказывал ему глубокое почтение. Кем же на самом деле был этот старик?
Выслушав монаха, Цзу Е погрузился в глубокое раздумье. Лишь спустя долгое время он произнёс:
— Наставник, второй вопрос: что ждёт этих двух моих учеников в будущем? Каков их удел?
Мы с Фэнцзышоу переглянулись. Нам было непонятно, что это за «удел». Что сегодня творится с Цзу Е? Почему он говорит так туманно?
Монах Цинфэн указал на меня:
— У этого благодетеля лицо добродушное и величественное, а чувства чисты. Хотя в ранние годы он лишился обоих родителей, после средних лет его обязательно ждёт вознаграждение: он обретёт и сына, и дочь, доживёт до глубокой старости и мирно отойдёт в мир иной.
Цзу Е с облегчением вздохнул и произнёс:
— Похоже, я не ошибся в человеке.
Я же был окончательно сбит с толку. Слова этого старого монаха подозрительно напоминали то, что мы сами плетём, когда предсказываем судьбу какому-нибудь простаку. Неужели Цзу Е сам попался на «цянь»? Я недоверчиво посмотрел на Цзу Е, причмокнув губами.
Моё беспокойство не укрылось от глаз Монаха Цинфэна. Он улыбнулся и сказал мне:
— Благодетель, ты уже совсем запутался. Где истина, а где ложь — ты и сам уже не в силах различить. Школа Цзянсян совершила два величайших греха. Первый — это выманивание денег и плотские утехи, а также бессмысленные убийства невинных. Второй же грех — в том, что они очернили доброе имя Чжоуских Перемен. «И Цзин» — это путь инь и ян. Древние говорили: «Коль не стал добрым министром, стань врачевателем или гадателем». Искусство предсказания — это квинтэссенция «Канона Перемен», и оно должно служить для того, чтобы стремиться к удаче и избегать бед, принося пользу народу. В школе Цзянсян совершенно не смыслят в «И Цзине», но, прикрываясь его именем, занимаются повсеместным обманом, из-за чего люди стали относиться к «Канону Перемен» с подозрением. Репутация китайского искусства предсказания была уничтожена в одночасье!
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
