Прорыв сквозь преграду во сне. Такое случалось, но каждый из них видел подобное воочию впервые.
Колебания духовной энергии при прорыве сквозь третью преграду были куда мощнее, чем в первые два раза. Лёгкий ветерок овевал лица больше часа, и почти вся духовная энергия острова собралась вокруг Цзи Тунчжоу-сяо-ван-е, мерцая и кружась, словно светящийся пух.
Преодоление третьей преграды означало, что заклинатель обрёл право стать личным учеником и теперь может изучать высшие техники, сочетающие в себе пять стихий. В секторе считалось, что только после преодоления трёх преград человек по-настоящему вступает во врата бессмертных и начинает постигать глубокую тайну и бесконечную изменчивость высшего магического искусства.
Е Е видел, что хотя тот и спит, выражение его лица постоянно меняется: то становится скорбным, то мрачным. Е Е невольно охватила тревога.
Хотя Цзи Тунчжоу-сяо-ван-е не рассказывал, что именно он видел в иллюзии, об этом нетрудно было догадаться. Это наверняка связано с царством Юэ и Лун Минцзо. Судя по его отношению к тем людям из Лун Минцзо, это дело давно стало для него незаживающей раной.
В отличие от него, Е Е было всего шесть или семь лет, когда пало царство Гаолу, и он мало что понимал. Позже он встретил сестёр Байли, поступил в академию, попал в ряды заклинателей — и всё у него шло гладко. За долгие годы из ребёнка он превратился во взрослого, и та всепоглощающая ненависть в его сердце давно угасла.
Жизнь же Цзи Тунчжоу-сяо-ван-е всегда была безоблачной, и он уже не был несмышлёным дитя. Если бы с царством Юэ действительно что-то случилось, он мог бы впасть в неописуемое безумие. И даже понимая, что всё в иллюзии — лишь морок, этот сяо-ван-е, привыкший к лёгкому пути и никогда не знавший истинных страданий, вряд ли смог бы быстро освободиться. К тому же, при всей своей внешней грубоватости и прямолинейности, он не обладал внутренней стойкостью и плохо переносил сильное давление. Среди них четверых иллюзия шэня повлияла на него сильнее всего.
— А что, если он проснётся и снова начнёт буянить? — вздохнула вдруг Байли Гэлинь. — Мы все на него набросимся? Никто не сможет его удержать, может, лучше просто связать его прямо сейчас?
— Ерунда, — Е Е строго посмотрел на неё. — Мы все сегодня ляжем спать здесь. Лифэй, возведи стену техники земли. Если он проснётся и начнёт шуметь, звук нас разбудит.
Цзи Тунчжоу-сяо-ван-е снова бродил по той снежной равнине, одинокий и бесприютный, не зная, куда идти.
Страна погибла, люди ушли. Он хотел отомстить, но не имел сил, хотел найти близких, но в огромном мире среди тысяч гор и морей облаков. Где их отыскать?
Сам не зная почему, он вдруг вспомнил время в академии, отбор новых учеников. Тогда он с надеждой в сердце нашёл Старшего Сюань Шаньцзы, но тот лишь посмотрел на него и покачал головой: «У тебя пылкий нрав, ты человек, склонный к избыточным чувствам, и тебе не войти в наши врата Сюань. Те, кто вступает к нам, обладают судьбой, позволяющей прозреть сквозь морок страстей и желаний. У тебя же этой судьбы нет».
Тогда он был поражён и обижен: «Много… многочувственный? Но я ведь ещё совсем ничего не знаю о любви и чувствах…»
«Разве слово “чувства” — это только любовь между мужчиной и женщиной? Все виды любви, обид, привязанностей и ненависти, десять тысяч чжанов красной пыли.1 Огонь в сердце трудно погасить. Ты — человек мирской, а не тот, кто отрешился от мира. Ступай в Хуамэнь, Павильон Синчжэн лучше всего подходит тебе».
И вот теперь, вспоминая эти слова о «десяти тысячах чжанов красной пыли» и «неугасимом огне сердца», он ощущал горечь и смятение. Глядя на мир вокруг, на бескрайний летящий снег и пелену скорбного тумана, он понимал, что потерял всё, но сердце его всё ещё не могло остыть.
В забытьи ему казалось, будто чей-то голос шепчет, что всё это — лишь призрачное видение. Цзи Тунчжоу-сяо-ван-е вдруг громко рассмеялся. Ну и что, если правда? Ну и что, если ложь? В его памяти уже отпечатался этот кусок прошлого, о котором он думал беспрестанно, доводя себя до безумия. Все спящие в глубине его души дикие желания пробудились из-за этого сна: тоска по величественным землям, тоска по прекрасным, как яшма, девам, тоска по тем дням, когда он был полон надежд и пьян от счастья.
Он получил слишком много и больше не мог вернуться в то прошлое, когда сам не понимал, чего хочет.
Цзи Тунчжоу-сяо-ван-е тяжело вздохнул и, заложив руки за спину, посмотрел вдаль. Бескрайний снег мгновенно исчез, и перед глазами возникли тысячи парящих островов — Академия Чуфэн из его воспоминаний. Стены комнат учеников были густо оплетены лозами, похожими на змей, гроздья цветов глицинии свисали вниз, но всё, что он видел, было окрашено лишь в чёрный и белый цвета.
Он медленно пошёл вдоль стены мимо комнат учеников и остановился перед знакомыми воротами во двор, на которых были вырезаны номера «семь, восемь, девять». Он долго смотрел на надписи «Цилинь», «Тысяча ароматов» и «Цзинсюань», которые не видел много лет, и в его сердце, что случалось редко, разлилось тепло.
Протянув руку, он толкнул ворота и увидел во дворе маленькую девочку в красно-белой ученической одежде академии. Она стояла, задрав голову, и разглядывала буйно разросшиеся лианы. Услышав звук открываемой двери, она быстро обернулась, и её длинная толстая коса описала изящную дугу. Обычные черты лица, сияющие глаза.
Вся палитра красок начала расползаться от того места, где она стояла, мгновенно поглощая этот монохромный мир. Она нахмурилась и посмотрела на него без тени деликатности, а затем грубо, по-мужски, ударила его по плечу:
— Мы же договорились вчетвером переписывать книги! Ты куда пропал?
Цзи Тунчжоу-сяо-ван-е смотрел в её ясные глаза, и сердце его внезапно наполнилось щемящим чувством. Сзади его кто-то окликнул:
— Тун Чжоу!
Он обернулся. Е Е, Байли Гэлинь, Байли Чанъюэ, Лэй Сююань… все его друзья и соперники были здесь, все ещё юные дети. Яркое солнце слепило глаза, и этот пёстрый, беззаботный мир казался прекрасным. До встречи с ними его жизнь была такой тусклой, а всё это многоцветие появилось лишь после знакомства с ними.
И первым человеком, принесшим всё это в его жизнь, была Цзян Лифэй.
Если бы он не стал задирать её в городе Лугун, он бы никогда не узнал этих красок. Все прекрасные цвета его жизни подарила ему она.
Цзи Тунчжоу-сяо-ван-е резко открыл глаза. Небо было смутным и тёмным, лишь на самом краю горизонта виднелась полоса бледно-голубого цвета, тонкая до прозрачности. Наступил час рассвета, и вокруг воцарилась абсолютная тишина, и лишь вокруг слышалось мерное дыхание спящих.
Он медленно сел и молча огляделся. Е Е и остальные спали вповалку на земле неподалёку от него. Помимо маскирующих заклинаний и техники медной стены, вокруг была возведена прозрачная стена техники земли — вероятно, они боялись, что он снова сбежит, когда проснётся.
Под Лифэй была подстелена ученическая куртка, она лежала, свернувшись калачиком, длинные волосы рассыпались по спине, и она сладко спала.
Цзи Тунчжоу-сяо-ван-е не удержался и подполз к ней. Присев рядом, он стал пристально вглядываться в её спящее лицо.
Во сне Лифэй почувствовала на себе чей-то взгляд. Она сонно приоткрыла глаза и, внезапно увидев рядом силуэт человека, от испуга открыла рот, собираясь закричать.
Чья-то ладонь мгновенно зажала ей рот. Он покачал головой, давая понять, чтобы она не шумела. Лифэй только тогда поняла, что это Цзи Тунчжоу-сяо-ван-е. Он наконец проснулся! Ведь он проспал целых три дня и три ночи! Никто и подумать не мог, что он проспит так долго. Е Е расстёгивал его одежду и осматривал — раны давно затянулись. Лифэй тоже проверяла его восемь необычайных каналов, всё было в норме, но он просто спал, не приходя в сознание. Его трясли, хлопали по плечу, звали — никакой реакции, и причину найти не могли.
Она быстро села и огляделась: остальные всё ещё крепко спали. Байли Гэлинь уперлась ногой в живот Лу Ли. Все эти дни они не смели уходить и спали прямо здесь, охраняя его.
— Ты проснулся? Ничего не болит? — шёпотом спросила Лифэй. Она не знала, не возникнет ли проблем у человека, который проспал трое суток после прорыва сквозь третью преграду.
Цзи Тунчжоу-сяо-ван-е лишь слабо улыбнулся ей, но ничего не ответил.
Лифэй удивилась и внимательно присмотрелась к нему. Выражение его лица сейчас казалось незнакомым и очень спокойным. Это спокойствие отличалось от прежнего, она не могла объяснить чем именно, но с ним он выглядел куда более взрослым и сдержанным.
— Цзи Тунчжоу-сяо-ван-е? — недоумённо и тихо позвала она.
Тун Чжоу по-прежнему молчал, лишь глубоко смотрел на неё. В его взгляде больше не было того пугающего огня, но ей всё равно стало не по себе. Внезапно он взял её за руку, отвернул рукав и посмотрел на запястье. Кожа там была гладкой и упругой, не осталось ни единого шрама.
— Неужели он снова собрался укусить?! — Лифэй с силой отдёрнула руку, но Цзи Тунчжоу прижал её за плечо и улыбнулся, выглядя несколько подавленным. — Чего ты боишься?
Сказав это, он встал и огляделся по сторонам, словно не узнавая это место. Внезапно он усмехнулся, сладко потянулся навстречу утренней заре и громко зевнул. Остальные проснулись от его шума и, открыв глаза, растерянно смотрели на него; лишь спустя долгое время до каждого начало доходить происходящее.
Е Е вскочил и встревоженно позвал:
— Тун Чжоу?
Цзи Тунчжоу поправил растрёпанные спутавшиеся волосы и с улыбкой обернулся. Увидев, что все уставились на него, словно остолбеневшие гуси, он нахмурился, и к нему снова вернулся тон высокомерного и своенравного ван-е:
— Как же приятно прорваться сквозь третье узкое место.
Он с гордостью взглянул на Лэй Сююаня, но тот безучастно отвёл взгляд, зевнул и снова завалился спать — он ещё не выспался.
Увидев, что он пришёл в себя и больше не буйствует в безумии, все облегчённо вздохнули. В этот момент никто не хотел упоминать о видениях, чтобы не провоцировать его. Байли Гэлинь, указывая на него пальцем, громко рассмеялась:
— Цзи Тунчжоу, тебе нужно хорошенько помыться! Как ван-е может быть таким неряшливым? Весь в грязи.
После ранения он проспал до этого момента; его одежда была покрыта пятнами крови и пылью, длинные волосы спутались, а лицо было невообразимо грязным. Он совсем не походил на того любящего чистоту и следящего за внешним видом сяо-ван-е.
Лифэй бросила ему свой деревянный гребень:
— На, держи, одалживаю тебе.
Цзи Тунчжоу поймал гребень. Он вовсе не был изысканным, напротив, выглядел очень старым, словно им пользовались много лет — резьба на нём почти стерлась. Он кончиками пальцев осторожно провёл по узорам, перебрал зубцы и в конце концов, не проронив ни слова, спрятал гребень в рукав.
Лифэй добавила:
— Как закончишь, поскорее верни мне, мне он тоже нужен!
Он же, словно не слыша, просто пошёл прочь.
Когда чистый и посвежевший сяо-ван-е вернулся, Лифэй долго ждала, но он так и не вернул гребень. Ей пришлось самой идти к нему с распущенными волосами:
— Где мой гребень?
Цзи Тунчжоу вскинул брови:
— Я случайно сломал его, когда причёсывался, и выбросил в море.
Выбросил?! Лифэй просто широко раскрыла глаза и лишилась дара речи, не зная, что сказать.
— Как ты мог просто взять и выбросить чужую вещь?
Цзи Тунчжоу усмехнулся:
— Не стоит злиться, позже я куплю и отдам тебе новый.
И впрямь, всё тот же богатый, с грубым дыханием и своенравный ван-е. Лифэй почему-то захотелось рассмеяться, и она действительно рассмеялась, по-мужски хлопнув его по плечу:
— Такой Цзи Тунчжоу выглядит куда приятнее.
Цзи Тунчжоу внезапно подхватил прядь её длинных волос, затем мягко отпустил и тихо проговорил:
— Ты женщина, в следующий раз не хлопай так бесцеремонно людей.
- Десять тысяч чжанов красной пыли (红尘万丈, hóngchén wànzhàng) — буддийское выражение, обозначающее суетный, полный соблазнов мир. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
