Глава пятьсот шестидесятая. Ветер и облака постепенно сгущаются, Чангэн делает ход малой фигурой.
Ли Чаншоу, разумеется, знал, что Юйди ни в коем случае не польстится на какие-либо сокровища.
Его фраза «связаны узами с Небесным двором» на самом деле означала, что Двадцать четыре Небеса могут дополнить Небесный двор, превратив Девятислойный небесный чертог в Тридцать три Неба.
В изначальном Великом бедствии Дарования богов именно Жаньдэн явил Двадцать четыре Небеса, восполнив то, что предназначалось для ещё не рождённого учения Будды.
Благодаря этому Жаньдэн заложил основу своего положения в учении Будды, а само учение получило определённое право голоса в Небесном дворе.
Теперь же вероятность того, что эти двадцать четыре Жемчужины, усмиряющие моря, попадут в руки Жаньдэна, составляла едва ли три процента. Если Чжао Гунмин сумеет постичь суть дела и с помощью этого сокровища явит Двадцать четыре Неба, он создаст Небесный двор, не имеющий тесных связей с будущим учением Будды.
Всё зависело от того, как Чжао Гунмин воспользуется этой возможностью.
Но сейчас, в этом месте, когда воплощение Юйди, Цюань Дун, произнёс эти слова, в душе Чжао Гунмина поднялась волна за волной.
Взор Гунмин Дае сначала выразил потрясение и волнение, затем — раздумья и колебания, которые сменились твёрдостью и решимостью…
Если бы Юйди принял его сокровище и это дало бы бессмертным учения Цзе ещё один путь к спасению в Великом бедствии, ещё один шанс выжить, то что с того, даже если бы его собственная сила сильно пострадала?
Каким бы мощным ни было сокровище, в конечном счёте это лишь внешнее подспорье; в крайнем случае он, подобно Тайи-шибо из соседнего учения Чань, в случае беды пойдёт искать Юйдин Шисюна.
Разве у него, Чжао Гунмина, некому его защитить?
В любой ситуации нет ничего надёжнее фразы: «Цзинь Лин, спаси меня!»
Поэтому Чжао Гунмин решился, его голос слегка дрогнул, и он тихо произнёс:
— Если генералу приглянулось это сокрови…
— Лаогэ! — негромко прикрикнул стоявший рядом Ли Чаншоу.
Юйди тут же понял, что Чжао Гунмин надумал лишнего, и немедленно вернул жемчужины Ли Чаншоу.
Цюань Дун слабо улыбнулся:
— Чжао Гунмин Лаогэ, не поймите превратно. Ваш покорный слуга лишь сказал, что это сокровище связано узами с Небесным двором, поскольку оно может поднять Небесный двор на ступень выше. Ваш покорный слуга редко сражается за Небесный двор, проводя большую часть времени на страже перед залом Линсяо, так что подобное ценное сокровище мне ни к чему.
Несколько бессмертных учения Цзе разом с облегчением выдохнули.
Чжао Гунмин в недоумении спросил:
— Какая же связь между моими жемчужинами и Небесным двором?
Ли Чаншоу слегка повёл пальцами, и двадцать четыре Жемчужины, усмиряющие моря, полетели обратно к Чжао Гунмину, медленно вращаясь вокруг него.
Чжао Гунмин погрузился в раздумья, словно уловив проблеск озарения.
Остальные не смели его беспокоить, ведь это, возможно, был шанс, ниспосланный Чжао Гунмину судьбой.
Вскоре Чжао Гунмин слегка нахмурился и произнёс:
— Похоже, по возвращении бедному даосу нужно будет хорошенько поразмыслить над этим набором артефактов.
Ли Чаншоу, воспользовавшись моментом, сменил тему и поднял чашу, приглашая всех выпить.
Станут ли Жемчужины, усмиряющие моря, шансом для Чжао Гунмина, на самом деле зависело от Небесного дао; если Небесное дао даст подсказку или прямо укажет на предназначение жемчужин, то с прозорливостью Чжао Гунмина постичь их суть не составит труда.
Хотя Ли Чаншоу и знал примерное направление, он, во-первых, не смел говорить слишком много, а во-вторых, это всё равно оставалось лишь предположением, поэтому он не стал высказываться прямо.
В любом деле стоит лишь намекнуть, чтобы не навлечь на себя последствия причин и следствий.
Бессмертные мужи чокались чашами, разговор ушёл от темы Великого бедствия, и сейчас последователи двух учений могли наслаждаться гармонией.
Бессмертные девы негромко смеялись; Кун Сюань-дацзе и Юньсяо-шицзе о чём-то переговаривались, вокруг них разлилось едва заметное очарование Дао — казалось, они начали беседу о высших истинах…
Ли Чаншоу вскоре вытащил несколько вещиц и официально представил игру в карты «Доу Дашэнь»1.
И вот уже картина сменилась: бессмертные трёх учений вместе с воплощением Юйди после выпивки азартно резались в карты; к счастью, они не додумались ставить на кон должности истинных богов Небесного двора.
Незаметно пролетело три дня.
В этом малом тысячном мире всё было предельно спокойно: под защитой мощи Свитка Великого Предела и тайного вмешательства Тайцин-лаоши всё было надёжно на девяносто семь процентов.
За исключением того момента, когда Сюй Пути попал в ловушку и это встревожило двух святых Западного учения, больше никаких движений не последовало.
Та сторона… отступилась весьма решительно.
Ли Чаншоу закончил приготовления и снова вошёл в тот сферический духовный артефакт. Его божественная мысль проникла в лин-тай2 Сюй Пути, приняв облик Милэ.
От ауры и выражения лица до привычных жестов и степени улыбки — Ли Чаншоу постарался выверить все детали до мелочей. Первым делом он произнёс:
— Ты всё понял?
Даосское сердце Сюй Пути дрогнуло, его изначальный дух снова «открыл глаза», и в его взгляде читалась безмерная усталость.
В этот момент он ещё не заметил странностей в своём даосском сердце; все эти три дня он непрестанно размышлял, взвешивал всё досконально, перебирая все возможные варианты, и в итоге пришёл к одной смелой мысли…
— Ты и вправду мой Дашисюн?
Ли Чаншоу продолжал так же улыбаться, слегка прищурив глаза и встретившись взглядом с изначальным духом Сюй Пути.
В том, что касалось психологических поединков…
Спустя мгновение Сюй Пути горько усмехнулся и спросил:
— Это распоряжение Учителя?
Как правило, подобные вопросы таили в себе ловушку, и Ли Чаншоу не знал, были ли Сюй Пути и Милэ учениками одного и того же святого наставника, ведь в Западном учении было двое святых.
Поэтому Ли Чаншоу всё так же лишь улыбался, и его улыбка становилась всё более загадочной.
Сюй Пути медленно вздохнул и снова закрыл глаза.
— Раз Дашисюн не убивает бедного даоса, значит, ты ещё можешь для чего-то меня использовать. Дашисюн, говори прямо. Мы оба — последователи Западного учения и вместе совершенствовались на горе Линшань; хоть мы и соперничали втайне, но вражды между нами нет, и бедный даос готов пойти в огонь и в воду ради Западного учения, служа Шисюну.
— Очень хорошо, — «Милэ» протянул правую руку.
Сюй Пути прикинулся, что не понимает, но, увидев, как улыбка на лице «Дашисюна» постепенно исчезает, невольно почувствовал, как сжалось его даосское сердце.
Снова наступила тишина. «Милэ» уже собирался медленно опустить руку.
В глазах Сюй Пути промелькнула борьба, но он всё же прикоснулся пальцем ко лбу, и серая фигура вылетела из межбровья его изначального духа, сгустившись в тусклое серое пятнышко света, которое «Милэ» сжал в ладони.
Внутри сферы со лба Сюй Пути вылетела капля эссенции крови. Ли Чаншоу сложил пальцами сложную магическую печать, и эта кровь мгновенно застыла, превратившись в кровавый камень в форме капли.
Не прерывая печатей, он окружил камень множеством цепей.
Заклятие Пленения Духа Императора Демонов!
Та струйка серого тумана вылетела из груди физического тела Сюй Пути, впилась в кровавый камень и превратилась в призрачный образ Сюй Пути, полностью заточённый внутри камня.
Отныне, если в будущем возникнет нужда уничтожить изначальный дух Сюй Пути, достаточно будет с помощью заклинания сжечь этот кровавый камень, и изначальный дух Сюй Пути разлетится на куски вслед за ним.
В лин-тай Сюй Пути фигура «Милэ» уже была готова растаять, когда тот же скучающий голос снова проник в даосское сердце Сюй Пути:
— Пока что залечивай раны здесь. Когда настанет подходящее время, тебя выпустят. Если Учитель спросит или если мы встретимся при иных обстоятельствах, ты сам знаешь, как поступить.
- Доу Дашэнь (斗大神, dòu dàshén) — отсылка к популярной карточной игре «Доу дичжу» (Борьба с помещиком), адаптированная автором под мир бессмертных. ↩︎
- Лин-тай (灵台, língtái) — букв. «духовная терраса», в китайской традиции обозначает обитель духа или сознания внутри человека. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
