Пока вдали еще виднелась пыль,
Отметившая путь колесницы Рамы,
Сияние рода Икшваку
Не отводил своего устремленного вдаль взора.
Пока он видел преданного сына,
Он не мог ни на миг отвести глаз,
Но стоял, словно приросший к месту,
Глазами стремясь вослед Раме.
Но когда и пыль скрылась из виду,
Он рухнул, сраженный горем.
Каушалья подошла к нему справа,
И поспешила оказать супругу поддержку,
В то время как любящая мать Бхараты пыталась
Поднять его с другой стороны.
Царь, в чьей благородной душе
Царствовали справедливость и добродетель,
Обернулся к царице Кайкейи
И сказал в великом смятении:
— Не касайся меня, ты, чья душа способна на любой грех. Кайкейи, не тронь меня.
Ты мне не любящая жена и не друг,
Я не желаю более видеть тебя;
Отныне и впредь не хочу иметь ничего общего
Ни с тобой, ни со всей твоей свитой;
С тобой, чьи мысли лишены добродетели,
Чье корыстное сердце ищет лишь выгоды.
Руку, что я взял в свою, о госпожа,
И шаги, что мы совершили вокруг пламени,
317
И всё, что связывает твою жизнь с моей
В этом мире и в мире грядущем, — от всего этого я отрекаюсь.
Если и Бхарата, твой любимый сын,
Возрадуется власти, добытой твоим коварством,
Пусть поминальные подношения, принесенные его лживой рукой,
Никогда не достигнут моей тени.
Затем, покрытый дорожной пылью,
Монарх прильнул к Каушалье,
И она печальными и медленными шагами
Повела его во дворец, изнуренного скорбью.
Словно тот, чья рука коснулась огня
Или кто в гневе убил Брахмана,
Чувствовал он, как сердце рвется от печали,
Всё думая о своем покинутом сыне.
Каждый шаг был пыткой, ибо на дороге
Виднелись следы колесницы,
И как меркнет солнце в затмении,
Так забота и мука омрачили его.
Он вскрикнул, обезумев от горя,
Вновь помыслив о сыне.
И, рассудив, что повозка уже
Миновала город, так промолвил:
— Я всё еще вижу отпечатки копыт
Добрых коней, унесших
Моего сына вдаль; эти знаки я вижу,
Но где же он сам, благородный Рама?
О, горе мне, мой сын! Мой первый и лучший,
Привыкший отдыхать на мягких ложах,
Чье тело благоухало сандалом, овеваемое
Нежными руками многих красавиц:
Где он будет лежать теперь, подложив под голову
Полено или камень вместо подушки?
Чтобы поутру подняться с земного ложа,
Заброшенным и покрытым пылью,
Подобно тому как из речных вод, тяжко вздыхая,
Выходит слон-вожак?
Люди, чьим домом стали леса,
Увидят, как скитается длиннорукий герой,
Восстав ото сна — хоть он и владыка над всеми —
В облике одинокого раба.
Милое дитя Джанаки, никогда не знавшее
Без всякой радости и без утешенья
Достигнет леса в этот день она,
Измученная терниями чащи.
Ах, нежная, не знавшая лесов,
Как сердце в ней от страха затрепещет,
Когда услышит диких зверь лесных
Ужасный рев, от коего власа
Встают на голове!
— Кайкейи, торжествуй в своей удаче,
И, вдовствуя, начни свое правленье:
Ни воли нет во мне, ни сил, чтоб жить,
Когда мой храбрый сын не рядом более.
Так сокрушался царь, и, окруженный
Стеснившейся толпою горожан,
Вошел в чертог, подобно человеку,
Что омовение свершил по завершенье
Обрядов погребальных. Где б ни бросил
Он взор — повсюду пустота: дома,
Дворы и улицы безлюдны были.
Храмы закрылись, и стопы людей
Не оглашали царственную площадь.
О сыне помышляя, видел он лишь
Людей, что горем сломлены и слабы.
Как солнце, уходящее в туман,
Он шел, рыдая в голос, в этот дом,
Который перестал быть кровом ныне
Для трех изгнанников — для Рамы смелого,
Его супруги, дочери Видехи,
И Лакшманы, что с братом шел плечом к плечу:
Подобно тихим водам, над которыми
Царь всех пернатых, с неба вниз взмывая,
Уносит прочь сверкающих змей,
Что были им убранством и красой.
Глотая слезы, голосом бессильным
Вновь царь предался горестным стенаньям;
В речах бессвязных, тихих и неверных,
Едва слова печали он шептал:
— Ведите к матери меня Рамы,
И подле Каушальи уложите:
Там, только там, быть может, обретет
Мое больное сердце хоть немного
Покоя от обрушившейся муки.
Дворцовая стража, вняв его словам,
В покои Каушальи повела монарха,
И там его с почтеньем уложили.
Но даже на одре не знал он мира,
Душа его была полна тревоги.
В скорби он руки воздевал к небесам,
Стон испуская жалобный:
— О Рама, Рама! —
так восклицал он. —
Сын мой, ты меня покинул.
Блаженство ждет счастливцев тех,
Кто в этот час в Айодхье остается,
Чьи очи вновь увидят моего сына,
Когда вернется он, как время выйдет.
И ночь пришла, чей ненавистный мрак
Пал на него, как ночь кончины мира.
В полночный час воззвал Дашаратха
К царице Каушалье, что была рядом:
— Я не вижу тебя, Каушалья; прошу,
Вложи в мою руку ладонь свою нежную.
Когда Рама покинул свой дом, мое зренье
Ушло вместе с ним, и сегодня не возвратилось.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
