Янь Ло взяла кусок тонкого шёлка и накрыла им девушку. Заметив, что та даже во сне крепко хмурит брови, она вынесла из внутренней комнаты серо-зелёную курильницу в форме лотоса. Аромат жасмина, смешанный с сандалом, поднялся от окна тонкой вьющейся струйкой дыма.
Покидая комнату, она бросила беглый взгляд в угол, Со второй ветви болезненной сливы уже были срезаны сучки, а старые шрамы на коре слились по цвету со стволом и стали почти неразличимы.
В этой мрачной тени дерево казалось мёртвым, но кто же знал, что внутри него всё ещё теплятся силы для новой жизни.
При виде этого на душе у Янь Ло стало радостней. Она придвинула покрытый красным лаком стул к окну, у которого в хмельном забытьи склонилась Ло Вэй, и, прислонившись к резной деревянной раме, принялась любоваться луной.
Ло Вэй немного протрезвела и, кажется, почувствовала её движение. Подниматься ей не хотелось, она лишь лениво лежала на подоконнике. Заметив долгое молчание Янь Ло, она внезапно спросила:
— Скажи, когда Бу Юнь уходила, ненавидела ли она меня в глубине души?
Янь Ло улыбнулась и задала встречный вопрос:
— Если бы в те годы ты ничего не знала, а я рассказала бы тебе всё, ты бы меня возненавидела?
Ло Вэй пробормотала:
— Разве это одно и то же… Если бы я ничего не знала… не было бы ни того, что случилось тогда, ни того, что есть сейчас…
Янь Ло, запрокинув голову, произнесла:
— Я тоже хотела тебя спросить. В мире столько вещей, к которым можно быть привязанным. Почему ты тогда, а теперь и Бу Юнь, смогли решиться и всё оставить?
Ло Вэй беспорядочно пошарила рукой по столику, подобрала пустую чарку и, приподняв её, салютовала Янь Ло:
— Я спрошу тебя: о чём ты думала в тот день, когда твоя семья была разорена, а близкие погибли?
Янь Ло увидела, что та держит чарку вверх дном, и протянула руку, чтобы поправить её:
— Я думала о том, что обязана выжить, чтобы отомстить за всех.
Ло Вэй, напротив, вложила чарку ей в руку:
— Хорошо сказано. Я тогда… была слабее тебя.
Она опустила руку, и сонливость накатила с новой силой:
— В юности мой старший брат тайно уехал в Бэйю, а я под его именем отправилась вместе с Линъе в Сюйчжоу учиться в академии господина Чжэншоу. В тот год в Сюйчжоу случился набег саранчи, и не успели мы проучиться и нескольких дней, как он возглавил борьбу с бедствием. Мы прожили там больше трёх месяцев. Когда всё утихло, такой же полнолунной ночью он повёл меня в Золотой зал на горе Сюйчжоу, чтобы принести клятву…
Янь Ло слушала молча, эту историю ей прежде не рассказывали.
— Он сказал, что в этой жизни готов сгореть дотла ради своей страны и своего народа.
— До этого я росла в Бяньду и слышала столько поучений мудрецов, но всё это казалось мне призрачным и туманным. До тех пор, пока мы не пошли по дорогам Сюйчжоу… С листьев у обочин капала утренняя роса, мимо спешили прохожие — они несли тяжёлые-притяжёлые мотыги, но всю дорогу напевали песенки. Саранчу одолели, на полях только начали наливаться колосья. Мимо меня прошла пожилая женщина, и я услышала, как она говорит: «Милость небес, в этом году власти занялись делом, к концу осени соберем урожай, и даже младшей дочке достанется новое платье…» В тот миг я вдруг почувствовала в сердце такую радость и покой. Я подняла голову, среди тумана бесконечной чередой зеленели горные пики1, вот-вот должно было взойти солнце, и главная дорога лежала перед нами, широкая, как само небо. Он держал меня за руку, и мы медленно шли в этом огромном мире. Я подумала: вот, значит, какие они — те самые «реки и горы»2 из книг, вот она — наша «земля и злаки»3.
Слушая это, Янь Ло моргнула и обнаружила, что в какой-то момент по её щеке скатилась слеза.
На лице Ло Вэй тоже промелькнула улыбка:
— Я принесла клятву вместе с ним. Сказала, что жизнь — это дар небес, даровавших мне процветание и возможности, и потому у нас должны быть такие идеалы… Клятва в Золотом зале не оставляла меня, и именно благодаря ей в ту ночь, когда я сжимала меч, я на мгновение заколебалась.
Облако закрыло луну, и та на миг померкла. Янь Ло ждала продолжения, но воцарилась долгая тишина. Она повернула голову и увидела, что Ло Вэй на этот раз действительно уснула.
Самой же Янь Ло совсем не хотелось спать. Она продолжала смотреть на луну, а когда устала, хотела взять со столика чарку вина, но обнаружила, что все кувшины пусты — что не выпито, то расплескалось.
Янь Ло не знала, смеяться ей или плакать. Расставив чарки, она поправила сползший с плеч Ло Вэй тонкий шёлк.
Всю ночь она не смыкала глаз и слышала, как та во сне несколько раз повторила: «Мирного Праздника фонарей»4.
Янь Ло подумала, что и наяву, и в забытьи она, должно быть, горько жалела о том, что тогда не выкрикнула эти слова вместе с толпой.
* * * * *
Ло Вэй раз за разом видела во сне ту мрачную ночь праздника Шанъюань. Казалось бы, улицы были залиты светом бесчисленных фонарей, превращавших ночь в день, но яснее всего она помнила лишь тот взгляд, которым они обменялись с Сун Лином сквозь людское море и туманную дымку благовоний.
Если бы она знала, что это их последний взгляд…
Но она даже не поняла, какими были его последние слова.
В ту ночь Шанъюань, после покушения на наследного принца, Лу Хэн доставил её в поместье в состоянии полного оцепенения. Придя в себя, она отказалась верить в случившееся и, взяв жетон Чанфэн стражи Цзиньтянь, лично повела людей на поиски к реке Бяньхэ. Они искали с часа Крысы до самого рассвета, но ничего не нашли.
В бурном течении Бяньхэ удалось отыскать лишь обломки венца Юаньюйгуань5.
Тяжело пробил погребальный колокол. Услышав его звук, стражи Цзиньтянь, искавшие вместе с ней, один за другим пали на колени в сторону императорского города и, взывая к Его Величеству, залились слезами.
Мир погрузился во тьму. Первый месяц ещё не миновал, на улицах было нестерпимо холодно. В далеком небе кружили невыпавшие снега, и день походил на ночь.
Ло Вэй шаг за шагом шла по оцеплённой улице Юйцзе.
Повсюду лежали обломки праздника: раздавленные фонари, сорванные в давке украшения для волос, мужские шапки-футоу, товары, брошенные торговцами в спешке, и следы промчавшихся лошадей и повозок.
Как здесь было вчера? Как здесь было до сегодняшнего дня? Почему от такой чудесной и великой призрачной ночи осталась лишь груда мусора?
Ло Вэй слышала, как кто-то отчаянно звал её: «Су-нянцзы!», «Су-нянцзы!», кто-то кричал: «Ло Вэй!». Она хотела ответить, но обнаружила, что у неё нет сил даже разомкнуть губы. Она подняла взгляд на императорский город в утреннем тумане, желая позвать отца, мать, дядю и эр-гэгэ.
Но теперь никого из них не осталось.
Она вспомнила день, когда ушёл отец. Тоже было утро, она стояла на коленях у ложа. Су Чжоуду долго сжимал её руку, поглаживая пальцы, но не мог вымолвить ни слова, лишь переводил взгляд на стоявшего рядом императора.
* * * * *
- Среди тумана бесконечной чередой зеленеют горные пики (烟中列岫青无数, yān zhōng liè xiù qīng wúshù) — строка из стихотворения «Песня о горе Бошань» (Bōshān Dào Zhōng) сунского поэта Синь Цицзи. ↩︎
- Реки и горы (江山, jiāngshān) — метафора территории страны, государственной власти или самой родины. ↩︎
- Земля и злаки (社稷, shèjì) — алтари земли и злаков, традиционное обозначение государства и основ национальной жизни в древнем Китае. ↩︎
- Мирного Праздника фонарей (上元安康, shàngyuán ānkāng) — традиционное пожелание благополучия в праздник Юаньсяо (Праздник фонарей), отмечаемый в 15-й день первого лунного месяца. ↩︎
- Венец Юаньюйгуань (远游冠, yuǎnyóuguàn) — «венец для дальних странствий», церемониальный головной убор, который в древнем Китае носили наследные принцы и высшая знать. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
