— Знаешь ли ты, почему она была заточена в саду Ланьсюнь? В то время она забеременела одновременно с твоей нян и, притворяясь почтительной, сама вызвалась прислуживать. В итоге обе разрешились от бремени в один и тот же день: дитя твоей нян погибло, а я остался жив. С тех пор твоя нян слегла и меньше чем через пять лет скончалась от тоски.
— Почему бы тебе не выразиться яснее? — холодно произнес Сун Лин. — Во дворце ходили слухи, что это твоя мать-наложница погубила дитя императрицы, но, к сожалению, в те годы обстановка при дворе была смутной, в зале Цюнхуа не было единодушия, и никаких улик найти не удалось. Твоя мать-наложница после родов была совсем слаба. Обливаясь слезами, она твердила о своей невиновности и упала замертво, стоя на коленях перед дворцом, а когда пришла в себя, уже лишилась рассудка. Помня о прежней близости с ней, мать в конце концов не нашла в себе сил убить её и лишь заточила в саду Ланьсюнь.
— Так ты, оказывается, знал, — Сун Лань бросился вперед и схватил его за ворот. — Твои де и нян были такими же глупцами, как и ты. Неужели ради какой-то репутации добросердечных правителей, ради какой-то привязанности они так легко отпустили эту подозрительную убийцу? Если бы они знали, что она была лазутчицей племени Эчжэнь, то, боюсь, не смогли бы обрести покой и после смерти.
Сун Лин сжал кулаки и спросил:
— Она призналась тебе в этом?
— Конечно. Кто ещё это мог быть, если не она? То дитя, твой не увидевший света диди, вскоре после рождения был заживо задушен ею. Она не оставила никаких следов. Лекари проверяли его снова и снова, но так и не смогли с уверенностью сказать, было ли это врожденной слабостью или делом человеческих рук, — тихим голосом произнес Сун Лань. — Ведь это был твой единоутробный брат, человек, которому должны были достаться все милости и почести. И ты, зная об этом, всё же умудрялся заботиться обо мне? Если бы он узнал, то непременно возненавидел бы тебя, своего гэгэ, до глубины души!
Сун Лин палец за пальцем разжал его руку, вцепившуюся в ворот. Лицо его было мрачным, он хранил молчание.
— Но какое отношение это имеет ко мне? — тон Сун Ланя внезапно изменился, он запричитал с жалостью к самому себе, словно лишившись рассудка. — Ты, твой де — вы и милосердными прослыть желали, и дела до конца доводить не хотели! Моя мать-наложница была заточена с клеймом убийцы, и кто во всём дворце осмелился бы растить её дитя? Ребёнок, у которого нет приёмной матери, ребёнок, забытый отцом… Какая участь ждала его, даже если бы его отдали под присмотр слугам?
Не давая Сун Лину вставить и слова, он продолжил:
— Я знаю, ты тогда был мал и каждый день был занят так, что ног под собой не чуял, где уж тут найти время для заботы обо мне? Кое-как я дожил до сознательного возраста. В сад Ланьсюнь разрешалось входить, но запрещалось выходить, и всё же я пробрался туда. Пусть мать и была безумна, но рядом с ней было куда лучше, чем среди тех слуг.
— А потом я обнаружил, что на самом деле мать безумна не так уж сильно. Когда я стал жить с ней, оказалось, что в течение дня бывают моменты, когда рассудок возвращается к ней. В такие часы она тянула меня к себе и без умолку жаловалась: говорила, что де бездушен, что императрица коварна, что в этом гареме никто о нас не помнит… Мир жесток, а небесный закон несправедлив. Говорила она и о тебе…
Сун Лань выпалил это на одном дыхании, его лицо покраснело, но, переведя дух, он стал гораздо спокойнее:
— Когда она призналась, что была лазутчицей, я не понимал: она ведь была наделена исключительным умом, так неужели, доведя себя до такого состояния, она могла лучше служить своей родине? Лишь когда она объяснила всё открыто, на меня снизошло озарение: с самого начала всё это было ради меня. Эчжэнь требовало от своих лазутчиков найти способ спровоцировать смуту внутри страны. Забеременев, она твердо решила вырастить для тебя брата — беспринципного, жестокого и злобного, но при этом искусно притворяющегося. Она хотела, чтобы я вступил с тобой в борьбу за реки и горы, чтобы это привело к братоубийственной резне и потрясло всё государство. Тогда племя Эчжэнь смогло бы без труда пожинать плоды чужой победы и смыть былой позор.
Вот оно что.
Холодок пробежал по спине Сун Лина. С трудом успокоившись, он осознал всю картину целиком: двадцать лет назад или даже раньше племя Эчжэнь объединилось с северными племенами для войны с государством Даинь, но терпело поражение за поражением.
Проанализировав причины неудач, они заслали в Срединные земли бесчисленное множество лазутчиков.
Мать Сун Ланя была лучшей среди них. Она терпела и скрывалась, погубила дитя императрицы, позволила сослать себя в Холодный дворец и затаилась, взращивая в Сун Лане семена ненависти в надежде, что настанет день, когда он сможет посеять в стране великую смуту.
К тому времени племя Эчжэнь, годами копившее силы, смогло бы одним ударом двинуться на юг и захватить все земли Даинь.
Это был риск, ставка в игре, но из всех лазутчиков, подосланных в те годы, лишь матери-наложнице Сун Ланя удалось это осуществить.
До успеха оставался лишь один шаг — если бы он погиб тогда, если бы не замыслы Ло Вэй на протяжении всех этих лет, этот план непременно увенчался бы полной победой.
— Она действительно прекрасно знала человеческую душу. Те слова, что она нашептывала мне на ухо, на самом деле не были сплошь проклятиями. Она часто вздыхала, говоря, что де милосерден и в один прекрасный день вспомнит обо мне. Императрица добросердечна и, даже если не верит ей, не станет вымещать зло на мне. Говорила о тебе — о том, что ты лучший в поднебесной гэгэ, и даже прислуживающие во дворце знают, как ты любишь своих братьев и сестёр, как ты любим народом… Какое-то время я действительно всем сердцем жаждал увидеть тебя и даже верил в её лживые речи. Каждый год в свой день рождения я искренне молился, молился о том, чтобы ты вспомнил, чтобы де вспомнил, чтобы вы подали мне, словно милостыню, кусочек лакомства — пусть всего один только кусочек!
— Я ждал год, два года, три… Ждал, пока не вырос и наконец не понял, что она лгала мне: вы никогда не придете.
Сун Лань смахнул рукой слезы со щек, и его голос стал безразличным:
— Я умолил прислуживающего мне Янь Юя разыграть целое представление, надеясь заманить тебя в сад Ланьсюнь, но не ожидал, что придет…
Он поднял голову и отрешенно уставился на силуэт, отражавшийся на бумаге окна.
Ло Вэй стояла прямо за дверями зала. Она была так близко, что, разумеется, могла слышать каждое их слово.
— Наконец ты пришел вслед за ней и при встрече назвал меня «шестой диди»… Значит, ты всё-таки видел меня, когда на пиру во дворце де наконец-то вспомнил обо мне. Жаль, что в ту пору я ещё ничего не понимал: меня, нарядно одетого, держала на руках момо, и вы все решили, что я живу неплохо. Если бы ты не окликнул меня тогда, возможно, я не возненавидел бы тебя потом так сильно. Раз ты знал, кто я, почему не пришел спасти меня?
— Если ненавидишь меня — убей меня, но те трое на помосте Тинхуа, те тысяча двести сорок один человек в деле Цзиньтянь — какая вражда или обида связывала тебя с ними? — Сун Лин встряхнул его за воротник и проревел, с трудом сдерживая ярость: — Неужели ты считаешь, что весь мир тебе должен?!
Сун Лань с силой оттолкнул его и закричал:
— Я ненавижу именно этот твой благородный вид! Почему ты всё такой же?! Почему даже сегодня ты первым делом спрашиваешь об их жизнях? Какое тебе дело до их жизней?! Неужели у тебя нет личных корыстных помыслов, неужели ты никогда не знал ненависти? Ведь… все эти годы ты часто являлся мне во снах. Видя тебя, я вспоминал слова У Гэ о том, что я лишь тень, подносящая меч такому герою, как ты, и что с самого момента рождения мне никогда не сравниться с тобой!
— С этой мыслью я долго, с трепетом и страхом, взирал на тебя снизу вверх. Позже я стал читать книги, и в одной из них говорилось: «Жемчужина, сияющая в ночи, не обязательно рождается в водах реки Мэнцзинь, яшма, заполняющая ладонь, не обязательно добывается в горах Куньлунь»1. Только тогда у меня хватило духу вступить с тобой в борьбу!
- Жемчужина, сияющая в ночи, не обязательно рождается в водах реки Мэнцзинь, яшма, заполняющая ладонь, не обязательно добывается в горах Куньлунь (夜光之珠，不必出于孟津之河；盈握之璧，不必采于昆仑之山, yèguāng zhī zhū, bùbì chūyú Mèngjīn zhī hé; yíngwò zhī bì, bùbì cǎiyú Kūnlún zhī shān) — афоризм, означающий, что таланты и ценные вещи не всегда имеют благородное или известное происхождение. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
