Он, пошатываясь, поднялся с драконьего трона и, глядя сверху вниз, произнес:
— Я, одинокое дитя Неба и Земли, не знающее ни отца, ни государя, ни родных, ни друзей. Раз всё живое бросило меня, не вините меня в моем вероломстве! Раз Небо карает меня, я пойду против его воли. Раз вода прибывает, чтобы утопить меня, я сам низвергну на землю потоки дождя! Небо породило тьму вещей, чтобы оставить меня в одиночестве, и если я желаю вдребезги растоптать чертоги Линсяо, в чем моя вина!
Внезапно в зал хлынул лунный свет. Сун Лань, опираясь на холодное золотое литье, повернул голову и увидел, как Ло Вэй, притворив двери, подошла к Сун Лину.
Стоило этим двоим оказаться рядом, как их словно связала невидимая сила, и никто не мог их разлучить.
С давних пор, когда его взор проникал сквозь густую листву банановых деревьев, сквозь уныние сливового сада, сквозь все залитые лепестками коридоры за красными стенами весенней порой — стоило ему увидеть их спины, как в сердце вспыхивала пронзительная, раздирающая легкие зависть.
Ло Вэй взяла Сун Лина за руку и посмотрела на него.
Она никогда не видела Сун Ланя в состоянии истерики. Пред людьми и обстоятельствами он всегда носил маску, и даже тогда, на горе Гую, когда она открылась ему, Сун Лань не показал своего истинного лица.
Сегодня, когда смерть была близка, он, наконец, отбросил притворство.
— Почему он так верит тебе? — Сун Лань, чье лицо было залито слезами, пристально посмотрел на Ло Вэй и заговорил тише. — Почему ты никогда не таила на него обиду? Знаешь ли ты, что весть о том, что он жив, причинила мне меньше боли, чем осознание того, что ты по-прежнему стоишь подле него. Он — любимец Небес, у него уже есть всё лучшее в этом мире, у меня же нет ничего. Всё, чего я добился ценой огромных усилий, — лишь твоя смехотворная жалость.
— Потому что ты никогда не любил других так, как он.
Ло Вэй долго хранила молчание, прежде чем поднять голову и тихо ответить:
— Ты никогда не любил — ни меня, ни этот мир. Только сегодня я поняла: возможно, ты не любишь даже самого себя, в твоих глазах всегда лишь жалость к себе. Слова «не исчерпать мастерство лазури»1 — это твое краткое описание. Чему ты научился из книг, чему научился у него? «Познав величие мироздания, напрасно пренебречь зеленью трав и деревьев»2 — вот каков ты: вечно пребывающий в вышине облаков «поедающий мясо»3.
— Я видел лишь его недостатки! — Сун Лань усмехнулся. — В летописях победители давно вынесли свой вердикт: чтобы быть государем, нужно быть хозяином, подобным Небесному Дао. Ему не нужна «любовь», не нужна добродетель. Ему нужно лишь устранять любые препятствия на пути и использовать всё, что полезно для власти, невзирая на добро и зло, истину и ложь, симпатии и антипатии, приобретения и потери. Человеколюбие и страсть — лишь помехи на пути к небесам. Пусть я не преуспел, но я справлялся куда лучше него, а всё, что случилось сегодня — лишь результат того, что вы оказались на шаг хитрее в этой партии!
С этими словами он странно рассмеялся, глядя на Сун Лина:
— Ты так презираешь искусство интриг, но в итоге разве не с его помощью ты убиваешь? Ты ничем не отличаешься от…
Сун Лин оборвал его:
— Раз уж мы заговорили об этом, я могу ответить на твой вопрос, почему я всё еще такой, как прежде. Я презираемый тобой… Даже если суждено погибнуть от рук подлеца, я смогу вернуться из бесконечного ада, волоча свое израненное тело. Потому что, даже лежа в грязи, я могу любоваться луной, и даже пребывая в нечистотах, я буду изо всех сил стремиться раскрыться чистейшим в мире цветком — достаточно лишь одного семени. Мой Путь будет жить вечно, ты не сможешь меня убить.
— Я должен поблагодарить тебя. Поблагодарить тебя и Юй Цюши за то, что дали мне понять: и искусство власти не совсем бесполезно. Если оно служит защите, оно не будет столь отвратительным. Оно может охранять людей, а значит — охранять Путь. У тебя тоже был шанс, но, к сожалению, ты правил с помощью коварства и, боюсь, никогда этого не постигнешь. Когда рушится здание, и Небо, и люди карают виновного. Призрачные летописи и три тысячи киноварных кистей4 уже начертали твой финал. Раз ты читал их, неужели не видишь свой конец?
Сун Лань бессильно опустился на драконий трон и рассмеялся:
— Победитель становится королем, а проигравший — вором, как же мне не видеть? Но до самого этого мгновения я не раскаялся и не почувствовал боли. Даже если мне суждено угаснуть в этой непроглядной вечной ночи, я должен был изо всех сил бороться с несправедливой судьбой! Пусть, пусть даже высеклась лишь мимолетная искра, для меня это — вечная, блистательная и прекрасная жизнь. Кровь тех, кто вам дорог, — вот моё примечание. Лучше быть «поедающим мясо», чем сорной травой.
Он беспомощно смотрел, как Ло Вэй и Сун Лин, взявшись за руки, покидают сумеречные покои дворца Ганьфан.
— Одной смерти недостаточно, чтобы совершить подношение душам тех, кто ушел в заоблачные выси. Я отправлю тебя обратно в то подземелье башни Жаньчжу-лоу, а затем запечатаю это место навсегда. Я не приду к тебе и не вспомню о тебе — мне не следовало и спрашивать, ведь ты до сегодняшнего дня считаешь, что во всем виноваты другие. Раз ты не желаешь раскаяться до самой смерти, то наше родство по плоти и крови обрывается здесь. Та кровь, что я пролил в подземелье в те годы, станет моим последним искуплением перед тобой.
Оставайся же в этом извечном одиночестве, от сотворения мира до конца времен, кайся и умирай.
Сун Лань наконец почувствовал в груди глухую боль. Он тщетно открывал рот, желая, как прежде, выдавить из себя рыдания, или истеричные проклятия, или мольбы о пощаде, исполненные смиренной горечи, но он словно был схвачен за горло и не мог вымолвить ни слова.
Кто-то подхватил его под руки и вытащил из зала. Он, пребывая в оцепенении, поднял голову к небу.
В начале месяца луны не было, не было даже тонкого серпа.
— Взгляни на эту луну в последний раз, — это прозвучало внезапно у него над ухом, — в будущем ты её больше не увидишь.
После этих слов он тяжело рухнул в пыль, и стражники над его головой закрыли весь свет, не оставив ни единой щелочки.
Сун Лань шарил руками в темноте и, споткнувшись о что-то, тяжело повалился на пол.
Подняв голову, он в своем воображении увидел Гао-ди, лежащего на ложе.
Словно под действием чар, Сун Лань на четвереньках подполз ближе.
Он помнил, как тот выглядел в тот момент. Это было глубокой ночью в день дела «Цытан». Гао-ди, услышав о покушении на Сун Лина, харкал кровью и впал в беспамятство. Юй Цюши дежурил рядом и, прежде чем прибыли остальные члены императорской семьи, первым делом позвал его.
Перед приходом он за спиной у Юй Цюши выпросил у подвластного ему лекаря лекарство, провоцирующее приступ головной боли у Гао-ди.
Гао-ди долгие годы мучился мигренями, которые причиняли невыносимую боль. Сун Лань с чашей снадобья подошел к ложу, его сердце трепетало. Гао-ди как раз в это время очнулся и, прищурившись, позвал его:
— Цзы Лань…
Рука Сун Ланя дрогнула, он едва не выронил чашу. Вытирая слезы, он опустился на колени:
— Де-де…
Гао-ди похлопал его по плечу. Сейчас он был настолько слаб от болезни, что даже не осознал, почему Сун Лань здесь один:
— Хороший ребенок, ты… пойди и позови своего У Гэ…
У Гэ?
Гао-ди горячо любил императрицу и, естественно, не мог заставить себя полюбить этого ребенка, который не пришелся ему по сердцу. Хотя после того, как Сун Лин рассказал ему о его бедах, он исполнился раскаяния и немедленно отправил его в зал Цзышань-тан, с начала и до конца, будь то на дворцовых пирах или в частной обстановке, его забота о нем ничем не отличалась от заботы обо всех остальных.
Даже таких минут, проведенных отцом и сыном наедине, было крайне мало.
- Не исчерпать мастерство лазури (未穷青之技, wèi qióng qīng zhī jì) — фразеологизм, означающий обладание лишь поверхностными знаниями или ограниченными способностями. ↩︎
- Познав величие мироздания, напрасно пренебречь зеленью трав и деревьев (已识乾坤大，空负草木青, yǐ shí qiánkūn dà, kōng fù cǎomù qīng) — выражение, означающее, что человек, осознавая масштаб вселенной, забывает о ценности жизни и сострадании к малому. ↩︎
- Поедающие мясо (肉食者, ròushízhě) — древнекитайское обозначение правящих кругов, чиновников, которые живут в довольстве, но лишены мудрости и сочувствия к народу. ↩︎
- Три тысячи киноварных кистей (三千朱笔, sān qiān zhū bǐ) — метафора, обозначающая беспристрастный суд истории и записи летописцев, традиционно делавшиеся красной тушью. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
