В комнате горел лишь слабый огонёк света.
За стеклом окна было больше десяти градусов мороза, но простыни от их тел стали влажными и горячими.
В ту ночь, когда он прибыл на место и наблюдал за эвакуацией людей, он стоял на углу коридора второго этажа, прислонившись к окну, и курил. У самых ног стояла урна, доверху забитая бытовым мусором. Он глубоко вдохнул дым, и тот, казалось, прошел сквозь всё его нутро. Он думал о ней, и в мыслях его всплывали яркие и чувственные образы. Перед тем как спуститься, он ещё немного посмаковал эти воспоминания, чувствуя полное удовлетворение, а когда ушёл, то больше не смел позволять себе ни одной подобной мысли. Гуй Сяо — само это имя, этот человек — слишком сильно тревожили его душу.
Её волосы, запах их кончиков, изгиб губ, тихие стоны с переливами, когда он касался определённых мест… и то, как она порой не могла сдержаться и протягивала руку, чтобы коснуться его тела.
Об этом нельзя было думать, иначе сразу накатывало сожаление. Сожаление, что так и не дошёл до конца. С малых лет, из маленькой девочки в большую — он так и не узнал, каково это, когда она делит с ним ложе. Если бы он действительно погиб, то это стало бы, пожалуй, самым большим разочарованием в его жизни.
Сейчас же, раз ему не довелось, на своё несчастье, вернуться домой завернутым в конскую шкуру, то и опасаться было больше нечего.
Что нужно делать дальше — взрослые люди и сами понимают.
Но когда дело дошло до самой близости, всё оказалось не так легко и прекрасно, как рисовалось в воображении.
…
Кончики волос Лу Яньчэня промокли от пота, на плече всё ещё виднелся след от укуса Гуй Сяо. Упираясь правой рукой в стену у изголовья кровати, он чувствовал, что в горле словно прошлись наждачной бумагой — там было кисло и сухо. Ему хотелось позвать её по имени.
Внезапно накатила волна удовольствия, которую невозможно было подавить, — впервые.
Ресницы Гуй Сяо намокли и слегка подрагивали, а пальцы рук, обнимавших его за шею, мелко дрожали. Силы покинули её тело в одно мгновение:
— Лу Чэнь… Лу Чэнь, — кроме его имени, она не знала, что ещё сказать.
Лу Яньчэнь склонил лицо, притираясь к её влажной от пота щеке, и тихо спросил:
— Правда плачешь?
— Угу… — она изнывала от боли.
Хорошо, что это случилось сейчас. Если бы это произошло в детстве, она бы точно проплакала до потери сознания и несколько дней ругала бы его, не желая разговаривать…
Гуй Сяо перевернулась. После недавней болезни эта встряска ощущалась так, будто ей переломали все кости и сложили их заново. Болело всё, и она не понимала, где сильнее — внутри или снаружи. В общем, она вела себя как в детстве, когда сидела и ждала, пока он приготовит еду, а после обеда только мило улыбалась и болтала: просто всё бросила и ни о чём не заботилась. Лу Яньчэнь подхватил свои брюки, наспех надел их и с голым торсом принялся ходить у кровати. Он принёс горячее влажное полотенце, протёр её тело с головы до ног, постарался бумажными салфетками насухо вытереть простыни, а затем сам сходил под горячий душ. Вернувшись, он увидел, что Гуй Сяо, свернувшись калачиком, сидит у изголовья и смотрит в телефон.
Он достал сигарету, покрутил фильтр, выпустил короткий вздох и хрипло произнёс с усмешкой:
— Только что ты так сильно плакала, что я даже не решался продолжать. А теперь кажется, что ты притворялась.
Гуй Сяо, чьи глаза ещё не просохли от слёз, сердито уставилась на него.
Она-то думала, что Лу Яньчэнь приехал всего на одну ночь, но заглянув в телефон, увидела два пропущенных от Сюй Яо и сообщение с вопросом, не случилось ли чего. Присмотревшись к дате, она поняла, что уже прошли целые сутки.
Гуй Сяо отправила ответное сообщение, что всё в порядке, она в другом городе и свяжется, когда вернётся.
Лу Яньчэнь сделал пару затяжек. Видя её обнажённые руки поверх одеяла и полувлажные растрёпанные волосы, которые она небрежно заправила за ухо, он почувствовал сухость в горле. Судя по времени, можно было успеть ещё раз. Он потушил сигарету и, не обращая внимания на то, что Гуй Сяо всё ещё возится с телефоном, склонился к ней, осыпая поцелуями. Гуй Сяо пробормотала, что очень устала и хватит уже озорничать.
Он схватил свои наручные часы, брошенные на тумбочку:
— Закончим за сорок минут.
Сказав это, он снова перевернул её и взял своё.
На этот раз всё действительно закончилось.
Гуй Сяо была не в силах даже пошевелиться и, прижавшись к нему, крепко уснула.
Проснувшись на рассвете, она нащупала рукой пустоту рядом с собой.
Голова мгновенно прояснилась, она резко села, и тут тень опустилась на кровать:
— Я не ушёл.
Сердце Гуй Сяо всё ещё бешено колотилось. Она почувствовала, как его рука коснулась её плеча:
— Привык рано вставать.
От него пахло табаком — должно быть, только что курил в коридоре. Его рубашка была ледяной на ощупь. Гуй Сяо слегка оттолкнула его:
— Сними одежду, прежде чем ложиться.
Лу Яньчэнь усмехнулся и одной рукой расстегнул пуговицы сверху донизу. Рубашка полетела на тумбочку.
Брюки он тоже снял — оказалось, что под ними ничего нет.
Света было мало, но очертания его тела угадывались. Когда он прижал Гуй Сяо к своей груди, она тихо спросила:
— Тебе… не нравится носить нижнее бельё?
— Иногда не ношу.
А раньше, в детстве…
Она вспомнила их первый поцелуй, когда они кувыркались под одеялом, все в поту. Тогда на нём были только штаны… Этому воспоминанию было больше десяти лет, но почему оно до сих пор кажется таким живым…
Лу Яньчэнь не знал, о чём она думает. Только что, когда он курил в лестничном пролёте в конце коридора, он вспоминал обстоятельства их расставания. Думал о том, как объяснить ей свои истинные мысли — ведь это совсем не то же самое, что проводить идеологическую подготовку бойцов отряда. Система ценностей каждого человека формируется в зависимости от среды, в которой он рос.
С какого момента начать этот рассказ?
— В первые два года перед отъездом в Эрен-Хото у меня было три варианта, — Лу Яньчэнь наматывал прядь её длинных волос на палец. — Отсюда приехали двое начальников. Когда они отбирали людей, то просто отвели всех кандидатов в учебный класс и три часа подряд крутили записи. Это были внутренние документальные фильмы — оперативные съёмки борьбы с терроризмом на границе за последние десятилетия.
Десяток бойцов, заблокированных сотнями людей в большом дворе…
Труп у стены с отрубленными пальцами — у него забрали полностью заряженный автомат, потому что открывать огонь было нельзя…
— На середине просмотра многие не выдержали, попросили начальство выключить, — Лу Яньчэнь усмехнулся. — А потом самые способные из той комнаты ушли вслед за тем командиром, что показывал «ужастики».
Включая его самого.
Перед уходом двое начальников, улыбаясь, говорили им, что сейчас времена хорошие. До девяносто восьмого года условия были хуже, бронежилетов на всех не хватало, и бойцы за них буквально дрались. Почему? Да потому что тот, кто надел бронежилет, обязан был идти первым. Один из тех начальников, что проводили отбор, позже перевёлся в полицию и погиб, прикрывая товарищей при задержании, уже будучи в должности заместителя начальника управления. А второй был его старым командиром.
Дыхание Гуй Сяо, ровное и мерное, касалось его ключицы. Она негромко произнесла:
— Ты редко так много говоришь.
Лу Яньчэнь продолжал перебирать её волосы, не проронив ни слова.
Тогда он сам настоял на отъезде. Такое огромное расстояние, никакой даты возвращения… Он заставил девчонку ждать без всякой надежды, вынудил её в одиночку справляться со всеми бедами, когда в самый трудный момент ей даже некому было сказать тёплое слово утешения… Говорят, быть женой военного — тяжкий труд, но это хотя бы удел взрослой женщины. А она была лишь подростком. По какому праву он требовал от неё ждать и терпеть, а в самые тяжёлые времена — не ломаться и держаться?
Он просто не мог её отпустить.
До расставания, как бы трудно и горько ему ни было, мысль о том, что где-то там его ждёт маленькая девочка, придавала ему сил.
Но после разрыва об этом нельзя было думать. Стоило дать волю мыслям, как тут же представлялось, какой муж у неё будет. Он думал о том, что, возможно, когда он уже окончательно осядет в Эрен-Хото и однажды приедет в Пекин навестить родных, он встретит её в городке. Она будет вести за руку такого же красивого ребёнка, как она сама, или сидеть с округлившимся животом в ресторане Мэн Сяошань… И вот они встретятся…
Улыбнуться друг другу при встрече? Он бы не смог.
Нельзя требовать от него такого высокого благородства в любую минуту.
Каждый раз, когда он думал, что она выйдет за другого, в душе вскипало возмущение. Он казался себе смешным: долгие годы отдавал молодость и проливал кровь, а его девочка тем временем стала чужой женой… Конечно, таким предвзятым мыслям нельзя давать волю, поэтому о Гуй Сяо нельзя было вспоминать лишний раз — иначе в душе поселялся разлад и ропот. А это было неправильно.
Достаточно было вспоминать о ней несколько раз в год, на большее он просто не отваживался.
Одна только что оправилась от тяжёлой болезни, другой не спал две ночи подряд.
Проспав до трёх-четырёх часов дня, они встали, и Лу Яньчэнь ненадолго отлучился.
Гуй Сяо долго разглядывала себя в зеркале в ванной, касаясь то тут, то там, осматривая следы, оставленные тяжёлой рукой Лу Яньчэня. Их было немало, хотя она и не помнила, чтобы вчера ей было больно. Когда хлопнула дверь, она тут же поправила рубашку, достала из косметички блеск для губ и слегка прошлась им по губам. Лу Яньчэнь, прислонившись плечом к дверному косяку, наблюдал за ней. Она же, словно маленькая девочка, тайком учившаяся краситься, почувствовала себя ещё более неловко:
— Не смотри, как я крашусь…
— Ребята из отряда хотят с тобой познакомиться.
Гуй Сяо опешила:
— Познакомиться со мной?
— Ты ведь собираешься выйти за меня замуж? — Лу Яньчэнь слегка улыбнулся. — Они хотят увидеть невестку. После этого отъезда, скорее всего, возможности увидеться больше не представится.
Гуй Сяо вспомнила тот вечер, тот вечер в баре:
— Разве мы… уже не виделись?
— В прошлый раз ты была такой грозной. Разве не заметила, что они все тебя испугались и не посмели подойти поздороваться?
Какая ещё грозная?
— Это ты был суров со мной, вот я и ответила тем же.
Лу Яньчэнь усмехнулся:
— Пойдёшь? Или нет?
Весь его вид так и говорил, что ему всё нипочём, и смысл был ясен: идти придётся в любом случае.
Гуй Сяо сжала губы, равномерно распределяя цвет:
— …А можно мне надеть платье?
Лу Яньчэнь прищурился.
— В платье я красивая, — пояснила Гуй Сяо.
Ему очень хотелось спросить: «Ты хоть знаешь, сколько сейчас градусов на улице?»
Но, глядя на её чуть загнутые ресницы и сияющие глаза, он немного подумал и решил, что в этом нет ничего такого. Раз девушка хочет быть красивой — пусть будет, ведь какой бы неземной красавицей она ни стала, она всё равно его жена.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
