— Она настоящий подлый человек, оставишь такую — в доме не будет покоя. К тому же, она может дурно повлиять на сестёр-цзецзе и мэймэй, опозорить доброе имя семьи Линь, и тогда им не выйти замуж. Это будет крайне скверно, — Линь Цзиньтин со вздохом продолжил: — А ту служанку-яхуань, которую избили, и впрямь жалко. Ни за что навлекла на себя нежданную беду1, а когда били, даже не догадалась молить о пощаде. Боюсь, её совсем забили до беспамятства.
Он всё ещё помнил, как та девочка стояла на коленях, а Цао Лихуань осыпала её градом пощёчин и ударов. Её хрупкое тело дрожало, точно осенний лист на холодном ветру, а залитое слезами лицо казалось таким беззащитным, что невольно пробуждало в сердце жалость. Когда Цао Лихуань ушла, девочка привела себя в порядок и, низко склонив голову, вышла, что-то тихо шепча себе под нос, — должно быть, боялась, как бы другие не заметили, что её побил хозяин. От этого она казалась ещё более жалкой.
Сун Кэ усмехнулся и, назвав Линь Цзиньтина по его второму имени, сказал:
— Сю Хун, ты всё так же мягкосердечен. Не зря твой да-гэ подшучивает над тобой: мол, как только закончится срок траура по прабабушке, он лично пришлёт тебе двух красавиц, поющих и говорящих, которые наверняка будут куда обходительнее и понятливее твоей Су Цзю.
Линь Цзиньтин покраснел и, округлив глаза, возразил:
— Что за вздор ты несёшь! Не вздумай брать пример с моего распутного да-гэ. Его «красавицы» мне не по зубам… К тому же, Су Цзю дала мне а-нян… она прислуживает мне с малых лет.
Заметив смущение Линь Цзиньтина, Сун Кэ перестал над ним подшучивать. Он лишь похлопал его по плечу, и они вместе вышли. Проходя через зал, Сун Кэ вдруг заметил на полу маленький белый цветок из шёлка. Вспомнив, что он выпал из волос той избитой девчонки, он иронично приподнял уголок рта. Сю Хун говорит, что она жалкая? А ему она показалась весьма смышлёной. Ранее, подглядывая в щель окна восточной комнаты, он видел потасовку Цао Лихуань с Лю Бэй. Служанки-яхуань и момо либо разнимали их, либо вцеплялись друг в друга, и только она, хоть и кричала: «Хватит драться!», держалась в стороне, явно не желая вмешиваться. Лишь когда Сюэ Чжань прикрикнула на неё, она подбежала и намеренно подставилась под удар ногой, после чего картинно рухнула на пол и больше не поднималась. Однако, как только фужэнь вышла, она вскочила на ноги быстрее всех.
Даже когда её били в малой комнате — не стоит обманываться её обликом, полным слёз и страдания. Как только Цао Лихуань ушла, она не выбежала оттуда с рыданиями, а принялась методично поправлять одежду и волосы, и больше не проронила ни звука! Она сумела мгновенно подавить в себе обиду, а затем и вовсе произнесла: «Чэнь Сянлань, считай, что сегодня тебя покусала собака. В этом мире радостей мало, а горестей много. Ты должна терпеть позор, и если вытерпишь до конца, рано или поздно настанет твой час». Голос был тихим, но слух Сун Кэ превосходил обычный, и он отчётливо всё расслышал, не на шутку изумившись. Вместо того чтобы сокрушаться, рыдать и жалеть себя, она проявила решительность и стойкость духа, воплощая правило: вытерпишь сотню обид — обретешь золото2. Разве может обладать подобным пониманием жизни и твёрдостью тринадцати-четырнадцатилетняя яхуань? Даже для взрослого мужчины это редкость! Глядя издали на непреклонное выражение лица этой девочки, он на мгновение словно увидел другого человека. Та была лишь на пару лет старше, такая же хрупкая с виду, урождённая в знатной семье, но в один миг втоптанная в грязь. В её чертах всегда сквозила такая же гордость и стойкость; какие бы великие обиды и горести ни выпадали на её долю, она всё сносила, беззаветно оберегая его… Иногда, вспоминая о далёкой прошлой жизни, он чувствовал, будто всё это было лишь странным сном.
Подойдя к дверям, Сун Кэ внезапно развернулся, поднял с пола белый шёлковый цветок и поднёс к лицу — от него всё ещё исходил едва уловимый аромат волос. Услышав, как его зовёт Линь Цзиньтин, он поспешно спрятал цветок в рукав и вышел широким шагом.
Тем временем Сянлань, выйдя из дверей, увидела, что Цао Лихуань пытается пройти к Цинь-ши в главных покоях, но момо, охранявшие вход, не пускают её. Цао Лихуань несколько раз пыталась прорваться, но её удерживали. Сянлань подумала: «Должно быть, случившееся в комнате переросло в крупную неприятность, иначе с чего бы Цао Лихуань так отчаянно рвалась к старшей фужэнь?» Ей не хотелось идти следом, но поскольку все служанки-яхуань и момо во дворе видели, как она вышла из малой комнаты, ей пришлось, опустив голову, подойти ближе.
Цао Лихуань и впрямь была довольно напористой и рослой; улучив момент, она растолкала двух преграждавших путь момо, откинула полог и вошла. Сянлань, оказавшаяся прямо за её спиной, была втиснута в комнату следом за ней. Обед уже закончился, Линь-лаотайтай полулежала на кушетке архата, Цинь-ши, сидя на вышитой табуретке, наклонилась к ней и о чём-то беседовала, а фужэнь второй ветви Ван-ши, сидевшая с другой стороны, собственноручно чистила фундук для Линь-лаотайтай.
Линь-лаотайтай опешила и посмотрела на Цинь-ши. Цинь-ши нахмурилась, но выражение её лица оставалось холодным:
— Зачем ты пришла? Разве тебе не велели вернуться? Здесь собрались старшие, а ты врываешься без доклада. Совсем забыла о правилах приличия! Те, что стоят у дверей — остолопы? А ну, живо вытолкайте её вон.
Две момо тут же шагнули вперёд, чтобы увести её. Сянлань замерла у входа, не зная, войти ей или уйти. Она втянула голову в плечи, решив про себя: если Цао Лихуань выведут, она последует за ней; если же ту оставят — она будет стоять здесь, прикинувшись неживой.
Цао Лихуань отбивалась в обе стороны:
— Отпустите! Отпустите! — Она с глухим стуком рухнула на колени и зарыдала: — Линь-лаотайтай, спасите меня!
- нежданная беда ([无妄之灾], [wú wàng zhī zāi]) — идиома, означающая неожиданное несчастье, свалившееся на человека без всякой на то вины с его стороны. ↩︎
- стократное терпение становится золотом ([百忍成金], [bǎi rěn chéng jīn]) — китайская идиома, означающая, что великое терпение и способность сносить обиды ведут к успеху. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
