Цао Лихуань с тех пор, как переехала, чувствовала себя крайне скверно. Каждый день она запиралась с Хуэй-эр и по нескольку раз вовсю ругала Цинь-ши. Когда гнев переполнял её, она вымещала злобу на Сянлань, а про Сы Цяо говорила ни то ни сё:
— И не поймёшь, притворяется она или и впрямь не поправилась, валяется трупом в постели каждый день, почивает слаще, чем сама найнай. Видать, у меня тут ещё одна найнай объявилась, экая важность!
Сы Цяо, услышав это, пришлось, превозмогая боль, встать и, прихрамывая, идти прислуживать. Но Цао Лихуань снова осталась недовольна её неловкостью и велела заняться рукоделием. Сы Цяо была неискусна в шитье, часто за целый день не могла вышить и одного цветка, за что неизменно получала нагоняй. Сянлань жалела её и, выкроив свободную минуту, помогала с работой. Сы Цяо шила, и слёзы градом катились из её глаз. Сянлань тут же толкнула её и прошептала:
— О чём плачешь? Если слезинка упадёт на ткань, эта муеча1 тебя заживо съест. Живее утри слёзы. Чего убиваешься, все мы так маемся. Будешь ли ты радоваться — день пройдёт, будешь ли горевать — тоже день пройдёт, так что постарайся смотреть на вещи проще.
Сы Цяо, утирая слёзы рукавом, всхлипнула:
— Кажется, я не выдержу…
Сянлань отрезала:
— Не выдержишь — всё равно придётся терпеть, не вешаться же теперь? Бывает так: видишь, что впереди нет пути, а кто знает, вдруг там «за тенью ив и сиянием цветов покажется ещё одна деревня»2? А иногда кажется, что кругом «груды парчи и теснота цветов», блеск и величие, но кто ведает, что впереди — отвесная скала, сорвёшься и разбиваешься вдребезги…
— О чём ты говоришь, мне даже страшно слушать, — Сы Цяо потёрла плечи и хотела было продолжить, как вдруг услышала голос Цао Лихуань со двора: — Сянлань! Сянлань!
Сянлань отозвалась и, поспешно отложив пяльцы, вышла. Оказалось, Цао Лихуань снова послала её за водой. Сянлань потащила ведро и, вернувшись, увидела у ворот коренастого низкорослого мужчину.
Сянлань притворилась, что не заметила его, и, опустив голову, хотела пройти мимо. Двор, где они теперь жили, примыкал к «вторым воротам», и с тех пор как Цао Лихуань переехала сюда, она часто звала своего доверенного слугу Четвёртого Шунь-эр, чтобы обсудить дела. Цао Лихуань была женщиной расчётливой: когда её родители скончались, она сговорилась с братом о разделе наследства и утаила часть денег, купив небольшое поместье в пригороде Цзиньлина, которым управляла семья её кормилицы. Этот Четвёртый Шунь-эр был сыном той самой кормилицы. Ему перевалило за двадцать, и хотя он был мал ростом, черты лица имел вполне правильные. На первый взгляд он казался расторопным, но на деле привык проматывать жизнь в кутежах и азартных играх. Помыслы его были нечисты, он так и норовил приударить за женщинами: спутался с двумя молодыми вдовушками, да ещё спускал деньги в весёлых кварталах, отчего весь был пропитан духом распутства. Дома у него осталась жена, но приехав в Цзиньлин и случайно увидев нескольких служанок из дома Линь, он тут же решил, что его супруга похожа на жирную свинью. Разве сравнится она с девушками из дома Линь — у каждой талия тонкая и гибкая, словно ива, колышущаяся на ветру, и ликом они краше небожительниц. С тех пор, приходя в дом Линь, он всякий раз прихорашивался, намереваясь обольстить какую-нибудь хорошенькую служанку, но никто не обращал на него внимания.
В этот момент Четвёртый Шунь-эр от нечего делать стоял у ворот и вдруг увидел красавицу, несущую деревянное ведро. Глаза его округлились, душа ушла в пятки. Ему показалось, что даже знаменитые певички, за ночь с которыми он платил по пять лянов серебра, превратились в прах. Он поспешно подскочил к ней и, расплывшись в улыбке, проговорил:
— Сестрица, неужто не тяжело такую ношу нести? Давай я подсоблю. — С этими словами он потянулся к ведру, пытаясь заодно коснуться руки Сянлань.
Сянлань слышала о Четвёртом Шунь-эр от Цао Лихуань и Хуэй-эр и сразу поняла, кто перед ней. Она насторожилась и, когда тот подошёл, поспешно уклонилась.
— Не нужно, — проронила она, не поднимая глаз, и направилась внутрь.
Четвёртый Шунь-эр и не думал отступать. Он пошёл следом, обмахиваясь складным веером и воображая себя статным красавцем.
— Сестрица, ты служишь у Хуань-гунян? — заискивающе улыбался он. — Почему же я раньше тебя не видел? Сегодня встретил, и лицо твоё кажется таким знакомым, уж не связывала ли нас судьба в прошлой жизни?
Сянлань эти речи показались смешными и крайне неприятными. Не меняясь в лице, она шла вперёд, а Четвёртый Шунь-эр продолжал болтать без умолку:
— Так ты прислуживаешь Хуань-гунян? Слышал я от неё, что в поместье ей дали девицу по имени Сы Цяо, которая собою чудо как хороша, будто фея, да к тому же искусница и умница — имя её тому порукой. Неужто это ты и есть, сестрица?
Сянлань остановилась, обернулась и со строгим лицом спросила:
— Зачем ты пришёл? Это внутренние покои, если сделаешь ещё шаг, я закричу!
Видя холодный взгляд Сянлань, Четвёртый Шунь-эр лишь сильнее разомлел, находя в этой неприступности особую прелесть.
— Меня позвала Хуань-гунян… — расплылся он в улыбке.
— Раз гунян тебя позвала, стой у ворот и жди! Войдёшь, только когда она велит. Разве ты совсем не знаешь правил? Подобное бесстыдство — это пощёчина самой Хуань-гунян! — Сказав это, она бросила ведро и, резко отвернувшись, вошла в дом.
Войдя, она увидела, что Сы Цяо в комнате нет, а на кане брошены пяльцы с недовышитыми бабочками и пионами. Сянлань взялась за работу, и когда закончила вышивать листок, осторожно приоткрыла щёлку в окне и выглянула наружу. Убедившись, что Четвёртый Шунь-эр ушёл, она вышла, отнесла ведро в чайную и наполнила медный чайник, чтобы вскипятить воду.
- муеча (母夜叉, mǔyèchā) — самка якши, буддийский демон; образно о злой, свирепой женщине. ↩︎
- за тенью ив и сиянием цветов покажется ещё одна деревня (柳暗花明又一村, liǔ àn huā míng yòu yī cūn) — идиома, означающая обретение надежды в безвыходной ситуации. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
