Ин Шуан натянуто улыбнулась:
— Найнай, не берите в голову, сейчас важнее всего беречь себя. Даже если у той мелкой дряни родится сын, ей никогда не переплюнуть найнай. Семья Линь — благородный род, из поколения в поколение носивший чиновничьи шпильки и пояса1, они ни за что не допустят, чтобы из-за любви к наложнице притесняли законную жену… — чем дальше она говорила, тем тише становился её голос, пока она и вовсе не умолкла.
Чжао Юэчань уставилась на горшок с орхидеей на подоконнике и надолго задумалась.
Ин Шуан облизнула пересохшие губы и осторожно произнесла:
— В прошлый раз слова супруги вашего дяди тоже были не лишены смысла… У да-е с найнай на сердце обида, и за эти годы он так и не переменился. Служанки, которых выбирает найнай, ему не по нраву. Может, найнай стоит взять Ся-цзе-эр из семьи вашего дяди в наложницы для да-е? Во-первых, всей семьёй супруги будет легко управлять, во-вторых, у Ся-цзе-эр характер кроткий, она глуповата. Лицом она вышла пригожая, да-е она понравится. Кроме найнай, я краше Ся-цзе-эр никого и не видела. Когда она родит сына, найнай сможет забрать его и воспитать как своего…
Не успела она договорить, как встретилась с ледяным, подобным инею, взглядом Чжао Юэчань. Ин Шуан втянула голову в плечи и тут же умолкла.
Спустя долгое время Чжао Юэчань медленно проговорила:
— Разве может чужое дитя сравниться с собственной плотью и кровью… Больше не смей упоминать о Ся-цзе-эр, у меня свои соображения.
Обе замолчали.
Чжао Юэчань взяла чашку с кашей из ласточкиных гнёзд, съела пару ложек и спросила:
— Цао Лихуань там угомонилась?
Стоило упомянуть об этом, как Ин Шуан оживилась. Выпрямив спину, она сказала:
— Угомонилась, в последние дни никого к найнай не посылала… Я слышала от нескольких пожилых служанок у вторых ворот, что поначалу она не желала уходить, рыдала и убивалась. Я-то думала, она закатит грандиозный скандал — с её-то замашками бесстыжей приживалки она и в обычные времена никому жизни не давала, а уж когда её выставили вон, разве не должна была она всё вверх дном перевернуть? Кто бы мог подумать, что всё закончится так тихо.
Чжао Юэчань проглотила ложку каши, вытерла уголки рта платком и холодно усмехнулась:
— Закатит скандал? Она человек умный. Говорят, когда лаотайтай её отсылала, то обмолвилась, что, возможно, добавит ей приданого к свадьбе. Только ради этих денег она не станет окончательно рвать отношения и шуметь на людях. К тому же да-е лично её выпроводил — неужели его методы позволили бы Цао Лихуань бесчинствовать и позориться? Лучше пусть не суётся. Передай пожилым служанкам у вторых ворот: если она снова кого-то пришлёт, гнать взашей.
Ин Шуан согласно закивала, а затем вздохнула:
— Только вот после этого поползли всякие слухи, мол, Хуань-цзе-эр вела себя нечисто со своим слугой: тот тайком пробирался к ней, напивался и приставал к служанкам. Должно быть, эти пересуды уже достигли дома Жэнь, и теперь неизвестно, состоится ли свадьба Хуань-цзе-эр.
Чжао Юэчань фыркнула и поставила чашку на столик:
— Она ведь воротила нос от семьи Жэнь? Теперь ей туда и подавно путь заказан… Хотя всё может быть: у Цао Лихуань ещё остались кое-какие сбережения, а сынок Жэней — человек бесхребетный. Глядишь, ради денег и закроет на всё глаза, возьмёт её в жёны.
Ин Шуан кивнула и с некоторой тревогой добавила:
— А если Цао Лихуань станет болтать о найнай дурное, скажет, что мы взяли у неё шкатулку со шпильками, а помогать не стали…
Чжао Юэчань, изящно отставив мизинец, продолжала ложка за ложкой есть кашу. Беспечно бросила:
— Пусть говорит что хочет. С какой стати я должна выплевывать то, что уже съедено? Ты думаешь, не будь этой шкатулки, она бы обо мне добрым словом обмолвилась? Пф! Нисколько я её не боюсь!
Ин Шуан поднесла чашку горячего чая. Чжао Юэчань прополоскала рот, сплюнула в плевательницу, вытерла руки маленьким полотенцем и, поразмыслив, решила, что хранить у себя ту шкатулку со шпильками опасно. Уж лучше втайне продать их и получить серебро. Она сказала:
— Завтра отдай ту шкатулку моему двоюродному брату, пусть найдет надежного покупателя. Цена — не меньше трёхсот пятидесяти лянов серебра. Всё, что выручит сверху, пусть забирает себе. Шпильки хоть и маленькие, но работа тонкая, самобытная, а уж рубины на них — ярко-красные, как огонь. Если бы эти вещицы не обжигали мне руки, ни за что бы я их не продала. Жаль, Цао Лихуань говорила, что к этим шпилькам есть пара рубиновых серег, да так и не удалось их заполучить.
Ин Шуан улыбнулась:
— Может, найнай стоит подыскать ей жениха? В её нынешнем положении она, пожалуй, не то что пару рубиновых серег, а половину сундуков своей матери с приданым готова будет отдать в руки найнай.
Чжао Юэчань хмыкнула и холодно усмехнулась:
— Она сейчас как крыса, перебегающая улицу2 — все только и мечтают её пришибить, кто ж к ней сунется? К тому же, вещи той тигрицы нельзя просто так брать, она наверняка и по этим шпилькам до сих пор локти кусает. Вот моё слово: сейчас она притихла, но пройдёт немного времени, и она снова приползёт к нашим дверям! — С этими словами она поправила волосы у висков и добавила с полуулыбкой: — Только когда она придёт снова, она уже не будет той сяоцзе-племянницей семьи Линь. Боюсь, даже привратники станут воротить от неё нос. Вот тогда мы с ней и поквитаемся…
Ин Шуан с улыбкой отозвалась, обернулась, отперла ключом шкаф и достала сандаловую шкатулку. Приоткрыв крышку, она мельком взглянула внутрь: там, сверкая драгоценными камнями, чинно лежали восемь изящных золотых шпилек, украшенных восемью сокровищами и рубинами. Она закрыла крышку, намереваясь завтра же вынести их из поместья и продать подороже. Но об этом после.
- носивший чиновничьи шпильки и пояса ([累世簪缨], [lěi shì zān yīng]) — образное описание знатных семей, чьи представители из поколения в поколение занимали высокие государственные посты. ↩︎
- крыса, перебегающая улицу ([过街老鼠], [guò jiē lǎo shǔ]) — китайское образное выражение, описывающее человека, которого все ненавидят и презирают. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
