Чжао Юэчань дрожала всем телом, её зубы громко стучали. Она лежала на полу, крепко зажмурившись, а из её глаз катились крупные слезы.
Линь Цзиньлоу вышел из комнаты и увидел, что Шу Жань утешает Сянлань и устраивает её в боковой комнате. Он поманил Шу Жань к себе и, немного помолчав, произнёс:
— Чжао Ши не сможет поднять шум, когда она умоется, отправь её обратно. А ту служанку… утешь её как следует. Я позже зайду к ней.
Шу Жань кивнула и уже собралась уходить, когда Линь Цзиньлоу окликнул её:
— Подожди.
Шу Жань поспешно вернулась. Линь Цзиньлоу подумал и сказал:
— Чуть позже тайно отправь кого-нибудь в восточный флигель. Пусть скажут У-мама, что Сянлань обидели, и попросят её вечером получше утешить девчонку. И пусть на кухне приготовят для Сянлань успокаивающий отвар.
Шу Жань была смышлёной, как она могла не понять? Она подумала, что служанка по имени Сянлань, скорее всего, скоро взлетит ввысь. Линь-да-е парой слов спровадил данайнай, но так беспокоится об этой девушке. Даже о Цин Лань, когда та была в наибольшей милости, он так не пёкся. В душе Шу Жань ещё выше оценила значимость Сянлань и решила, что обязательно должна угодить ей.
Шу Жань с трудом устроила Сянлань во внутренней комнате, а когда вышла, увидела, что Чжао Юэчань всё ещё лежит на полу. Голова у Шу Жань разболелась. Она поспешила помочь ей подняться, приговаривая:
— Моя найнай, ну как же можно лежать на полу? Хоть сейчас и лето, от земли тянет холодом, не ровен час заболеете. Вставайте же скорее, вставайте.
Чжао Юэчань была умной женщиной и, конечно, понимала, что ей дают возможность достойно отступить. Она позволила Шу Жань поднять себя и, прижав платок к лицу, горько заплакала. Шу Жань усадила её в кресло и тихо велела слуге Сяо Яо-эр, стоявшему на галерее, принести горячей воды, чтобы Чжао Юэчань могла умыться. Увидев, что та смыла слезы и немного успокоилась, Шу Жань попыталась её вразумить:
— Данайнай, зачем же вам ссориться с Линь-да-е? Если дело примет серьёзный оборот и дойдёт до тайтай, это не только рассердит старших, но и заставит их волноваться. К тому же сегодня Лань-инян только что получила такую милость… Вы ведь знаете характер Линь-да-е. Что бы он ни делал, разве не данайнай по-прежнему хозяйка в доме?
Чжао Юэчань со слезами ответила:
— Я понимаю, но почему же нам, женщинам, выпала такая горькая доля…
Шу Жань про себя усмехнулась: «Ты сама нашла эту горькую долю. Будь я на твоём месте, пусть бы Линь-да-е развлекался как хотел. Ты — данайнай в семье Линь, у тебя и дом, и земли, и толпы слуг вокруг, к чему же есть редьку и беспокоиться о лишнем2?» Однако на лице она изобразила печаль и вздохнула:
— И не говорите. Вы, найнай, тоже не берите в голову, жизнь ведь так и тянется день за днём.
Проговорив ещё немного о том о сём, она наконец выпроводила Чжао Юэчань. Перед уходом та взяла Шу Жань за руку:
— Добрая цзецзе, на меня только что помутнение нашло, наговорила я всяких неприятных слов. Ты уж не сердись на меня, прими мои извинения.
Шу Жань поспешно отстранилась:
— Что вы, я не смею, не смею.
Чжао Юэчань с укоризной сказала:
— Отчего же не смеешь? — Она нахмурилась и тихо вздохнула: — Если представится случай, ты всё же уговаривай Линь-да-е, чтобы он хоть немного берёг себя…
В душе же она подумала: «Шу Жань, эта дрянная девка, скользкая как угорь. Иньде сколько раз пыталась её подкупить — подарки она брала, а ни одного дела не сделала. Вот выпадет случай, и я с тобой расквитаюсь!»
Шу Жань то и дело кивала и с улыбкой отвечала:
— Я обязательно передам Линь-да-е ваши чувства, данайнай. С виду кажется, что он суров, но в глубине души он всё же помнит о вас…
Сама же думала: «Законная жена, которая даже яйца снести не может, того и гляди, Линь-да-е с ней разведётся. И чего она важничает? В конце концов, может, и мне, рабыне, уступит!»
Обе вели свои расчёты и презирали друг друга, но на лицах их сияли искренние улыбки, и расстались они как родные сёстры.
Проводив важную гостью, Шу Жань вздохнула и, откинув полог, вошла во внутреннюю комнату. Там Сянлань, сидя на кровати, всё ещё безутешно рыдала, захлёбываясь слезами. Шу Жань подошла к ней, погладила по спине и ласково сказала:
— Милая мэймэй, полно плакать. Утри слезы, дай-ка я взгляну — совсем как зарёванный котёнок стала.
Сянлань вспомнила гнев Чжао Юэчань и мощь Линь Цзиньлоу. Сердце её сжималось от страха, как тут перестанешь плакать? Она лишь качала головой, продолжая всхлипывать:
— Кому я дорогу перешла? Я исправно несла службу при инян, чем же я прогневала эту госпожу, что ни за что ни про что на меня обрушилась такая ярость?
Шу Жань улыбнулась:
— Не зря говорят: нужно познать горчайшее из горького, чтобы стать человеком над людьми1. Те беды и обиды, что ты претерпела сегодня, завтра обернутся для тебя сладким нектаром. Ты девушка разумная и не должна думать, будто наш Линь-да-е плохо к тебе относится, только из-за того, что данайнай устроила этот скандал. Разве ты не видела, как он тебя защищал? Будь на твоём месте другая служанка, данайнай бы ей уже всё лицо исцарапала.
Сянлань прекрасно понимала, что Шу Жань пришла замолвить словечко за Линь Цзиньлоу. Она опустила голову и промолчала, про себя решив, что нужно успеть покинуть это опасное место до того, как закончится срок траура по Цзэн-лаотайтай.
Шу Жань продолжала:
— Ты и сама видишь, как сегодня обстоят дела. Линь-да-е готов был рассориться с данайнай, лишь бы не дать тебя в обиду. Тебе стоит оценить это и сохранить в своём сердце. Ты поняла, что я сказала?
Сянлань подумала: «Линь Цзиньлоу и Чжао Юэчань не ладят уже не первый день. Эти двое ссорятся, а я оказалась крайней. Мало того что мне не повезло, так я ещё и должна остаться им обязанной. Ох, это уж неудача из неудач». Вслух же ей пришлось ответить:
— Я поняла.
Линь Цзиньлоу стоял за дверью и подслушивал. Когда он услышал, как Сянлань сказала, что «поняла», он невольно одобрительно кивнул.
- Познать горчайшее из горького, чтобы стать человеком над людьми (吃得苦中苦，方为人上人, chī dé kǔ zhōng kǔ, fāng wéi rén shàng rén) — китайская пословица о том, что лишь пройдя через тяжелейшие испытания, можно достичь высокого положения. ↩︎
- Есть редьку и беспокоиться о лишнем (闲吃萝卜淡操心, xián chī luóbo dàn cāoxīn) — идиома, означающая чрезмерное беспокойство о делах, которые человека совершенно не касаются. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
